Андрей Чернецов Владимир Лещенко 
Сети зла

Орланда и Орландина – 1

Fenzin
«Лещенко В., Чернецов А. Сети зла: Фантастический роман»: АРМАДА: «Издательство Альфа-книга»; М.; 2005
ISBN 5-93556-606-0
Аннотация

Вы думаете, что Мерлин — добрый дедушка с длинной белой бородой? Король Артур — благородный и мудрый правитель? А Ланселот и предводительствуемые им воины Круга Стоячих Камней — истинные рыцари без страха и упрека? Или, может быть, полагаете, что колония атлантов, Великий Тартесс, исчезла бесследно? Тогда вы глубоко заблуждаетесь!
Две сестры-близняшки, живущие в Сераписе, одном из крупнейших городов дряхлеющей Римской империи, оказались нечаянно втянуты в водоворот невероятных приключений. Обвинение в контрабанде драгоценных камней и сильнодействующего наркотика — это вам не пустячок. А если еще в дело замешаны сильные мира сего, задумавшие свергнуть престарелого августа Птолемея Сорок Четвертого, доживающего свой век в имперской столице Александрии, — тут только остается уповать на всемогущих богов да на свои собственные силы.
Если, конечно, не вмешается НЕКТО, пристально наблюдающий за всем, что происходит на маленькой планете Геб.

Андрей ЧЕРНЕЦОВ, Владимир ЛЕЩЕНКО
СЕТИ ЗЛА

Коль хорошо сыграли мы, похлопайте, и всех нас проводите с благодарностью.
Октавиан Август (Птолемей Пятнадцатый)

ПРОЛОГ

«Я видел тысяча и одну луну, и этого довольно для жизни одного человека, хотя утверждают, что пророки прошлых времен жили гораздо дольше. Я слаб и болен, я изможден и утомлен, и вздохи моей груди подобны тусклому светильнику, колеблемому ночным ветром.
Тяжесть моей души определит, где ей суждено упокоиться навеки. Но пока еще есть время, я должен успеть сказать все, что мне известно об ужасах, которые блуждают вне Мира, которые залегли в ожидании у порога каждого человека, ибо сие есть древняя тайна. И повествует она о замыслах жестоких духов из-за Пределов, жителей Великой Пустоты .
Пусть же каждый, кто прочтет этот папирус, ведает отныне, что за обиталищем людей следят и наблюдают не только боги, известные в Черной Земле, но иные боги и демоны из Детей Древних.
Знайте и то, что я беседовал со всевозможными духами и демонами, чьи имена более не вспоминают среди людей или вовсе никогда не знали. И некоторые их слова записаны здесь, но другие я должен унести с собой, когда покину вас.
Да смилостивится Анубис над моей душой!
Я видел Неведомые Земли, которые никогда не были нанесены на карту. Я жил в пустынях и безлюдных краях, я говорил с демонами и духами. Я сходил на дно морей в поисках Дворца Великих, и нашел памятники исчезнувших народов, и читал письмена, начертанные на них.
Пусть же навек останутся они тайной для людей!
Ибо погибли эти племена и царства из-за знания, о котором говорится в этом свитке.
Я странствовал среди звезд и дрожал пред лицом богов. Я заставлял подниматься демонов и мертвых. Я вызывал души моих предков, я касался тайн, которые достигают звезд и касаются глубочайших недр. Я сразился в поединке с Черным Чародеем Азат-Тогом, но тщетно, и я бежал на Землю, призвав на помощь Нут и ее брата Тота, и мощную Сохмет, владычицу Звездного Топора.
Когда на Та-Мери пришли войска из Ливии и восточных царств, я призвал полчища злых духов и заставил их повиноваться мне, и так я отразил Нгаа, божество варваров, которое изрыгает пламя и рычит, словно тысяча громов.
Я познал страх. Я нашел «Врата, которые ведут Наружу», через которые вечно наблюдают Древние, стремящиеся войти в наш мир. Я видел лик Тиамат — одной из Древних, Царицы Внешнего Мира, имя которой записано на скрижалях суммереху, предки которых распахнули ужасные Врата в неурочный час и были пожраны чудовищами. И тогда остров в южном море, где жили они, ушел ко дну, и бежали немногие.
И однажды я нашел формулу, которая позволила моей душе пройти через Врата АР-ЗИР и проникнуть в запретные области пространства.
И там смог увидеть я будущее, и страшным оно оказалось! Ибо видел я, как придет ОН! Увидел, как царствует ОН! Увидел, как небесные духи Ихневенмет и Имехон ловят богов ЕМУ в сети созвездий.
Странник закалывает богов ЕМУ, разрезает их и варит кушанье в котлах своих. И пожирает ОН их божественную силу, и съедает их чары.
И великие боги пойдут на утренний стол ЕМУ. И средние боги пойдут на дневной стол ЕМУ. И малые боги пойдут на вечерний стол ЕМУ.
А владыка Северного неба разводит огонь под котлами с первенцами их — для НЕГО.
А Номи настреляет к пиру ЕГО жен их.
ОН пожрет знание каждого бога, как пожрет тело его и силу его. А с людьми будет так же, как с богами.
И время ЕГО будет вечностью, а пределом ЕМУ станет бесконечность. И будет ОН во веки веков!
И будет так неизбежно, если не сумеет…»

— Ты решил повторить эксперимент здесь, на Гебе?
— Почему бы и нет?
— А вдруг опять сорвется?
— Посмотрим, посмотрим.
— И все-таки…
— Да мало ли миров в Дуате, друг. На мой век, думаю, хватит…
— Поражаюсь тебе. И откуда только черпаешь силы? Я вот уже, признаться, и подустал малость.
Немудрено, ты ведь человек. Однако соберись, мы же только начинаем.

Часть первая
ОДНА И ВТОРАЯ

Глава 1. ЗАКАЗ

Орландина проснулась от утренней прохлады. Недовольно промычала что-то, натягивая ветхое лоскутное одеяло на голову и поджимая ноги. Минут пять пыталась себя обмануть, но в конце концов осознание того, что пора вставать и от этого никуда не денешься, победило.
Досчитав в уме до десяти, она рывком сбросила одеяло, подставив тело холодному сквознячку, и вскочила, изобразив одну из фехтовальных стоек.
В жилище ее царил изрядный беспорядок, но беспорядок особый, когда вещи лежат хоть и в хаосе, но именно так, чтобы постоянно быть под рукой — на своем, известном хозяйке месте.
Широкая, почти квадратная кровать — их с Клеором супружеское ложе. Сбитая из дубовых брусьев рама с натянутыми вдоль и поперек ремнями, застеленная тонким тюфячком.
На столе миска с засохшей с вечера кашей…
Как была — в чем мать родила — Орландина подошла к высокому, в ее рост, зеркалу — тонкому листу посеребренного свинца в раме черного дерева на подставке желтого мрамора. То был единственный предмет роскоши в ее (вернее, ее мужа) домишке.
Погрозила пальчиком проказникам-ларам, показавшимся было в зеркале. И чего шалить? Всему свое время. Будет и вам утреннее возлияние с воскурением на завтрак. А ежели подсматривать решили, то… Сурово сдвинула брови. Застеснявшиеся домовята мигом исчезли.
Оглядела свое тускловатое отражение на фоне плохо побеленных стен.
Покачала головой и удовлетворенно цокнула языком — увиденное ей нравилось.
Из глубины зеркала на нее смотрела стройная худощавая (но не тощая!) девушка, пусть и не богиня во плоти, но, что называется, все при ней.
Правда, грудь маловата (она кокетливым движением положила руки на две чуть золотящиеся живые чаши), но это, что называется, на вкус и цвет…
Клеору так нравилось, что грудь полностью умещается в ладони…
При воспоминании о муже тихонько вздохнула.
— Эх, драгоценный супруг, на кого ж ты меня покинул?
Еще раз оглядела себя.
Короткая стрижка, расчесанная под прямой пробор, под челкой — задорный взгляд. Мышцы не выпирают, однако покрепче, чем у иного мужика, бедра стройные, хотя, может, и недостаточно пышные, живот плоский, с весьма симпатичным глубоким пупком. Как сказал ей супруг (ну вот, опять!), видно, что пуповину ей перевязывала искусная повитуха с дипломом.
Шрам на голени — тяжелое каро со стены Сиракуз ударило вскользь и на излете. Узкий извилистый рубец на плече — память о первом бое.
Тогда один из ворвавшихся в обоз галлов, ранив ее в руку и выбив палаш, решил тут же сделать то, что обычно с женщинами делают после боя, и, рыча, повалил ее наземь. Она тогда чуть растерялась и не успела выхватить нож. Но тут на помощь пришла валькирия Брунхильда — добродушная толстуха размозжила похотливому козлу дубиной голову.
А вот эта отметина ниже левой груди — аккуратное треугольное белое пятнышко — память о том дне, когда Орландина первый раз забрала жизнь у врага.
Тогда, у подножия вала взятых штурмом Сиракуз, на нее неожиданно выпрыгнул из облака едкого дыма воющий и рычащий нумидиец, ловко поднырнул под ее клинок и ударил длинным трехгранным стилетом прямо в грудь. Она не успела ни о чем подумать, не испугалась, даже не почувствовала боли, хотя острие, пройдя сквозь кольца хауберка, вошло в ее тело на толщину пальца. Обычно такое оружие рвет кольца, но ее доспех выдержал, а в следующий миг шея чернокожего была перерублена почти до половины. И он не приходил к ней по ночам, а теперь вот она даже толком не помнит, как он выглядел…
Еще один шрам, тонкий, как конский волос, не очень заметный даже на ее смугловатой коже, пересекал живот от правого бедра до левого подреберья.
В тот раз она вполне могла распрощаться с жизнью, кабы не матушкины уроки. Сохранности живота уделялось чуть ли не первостепенное внимание в орландинином военном обучении.

— Почему ты у меня единственная? — частенько заводила разговоры наставница. — Я ведь рожать не могла — со своим-то животом…
И если Сэйра была в некоторой степени опьянения, она поднимала рубаху, демонстрируя всем присутствующим рассеченный вкривь и вкось старыми шрамами втянутый живот.
— Вот и подружка моя (ей под Афинами, когда тамошнего архонта-мятежника давили, живот поперек распороли) еле-еле не умерла, все кишки наружу. Ей тоже все лекаря говорили, мол, детей иметь тебе нельзя. А она очень хотела ребеночка-то. Ну и забеременела, думала, авось, боги помогут. Ну, стало пузо расти, а шрам возьми да разойдись…. А перед тем еще и мучалась — больно было, когда растягивался-то. Ну, и померла, бедная, и дите не родилось… Так что, девка, береги брюхо — для бабы это самое главное, — всякий раз наставительно заканчивала Сэйра. — Как мать советую: двойного плетения спереди кольчужку закажи, и подкольчужник тоже двойной, да чтоб из стеганой кожи. Как мать, — повторяла она, — дочка ты мне, как-никак, по всем законам божеским и человеческим. Как есть дочка…

Хотя еще чуть-чуть, и все советы оказались бы ни к чему. Удар клинка в руке здоровенного вандала рассек и двойной кольчужный набрюшник, и даже прочную стеганую подкладку, выбранную матушкой из полусотни предложенных, и еще подправленную лагерным скорняком, прочертив обжигающую линию поперек живота.
Она подставила свой клинок под замах чужого, сумев каким-то чудом в последний момент развернуть его ребром навстречу удару. Несколько мгновений враг потратил, чтобы высвободить застрявший меч и вновь замахнуться. И как раз тогда оказавшийся рядом дан Эгмунд Ворон пришел на помощь ей, уже успевшей попрощаться с жизнью, метнув в мечника нож. Он не убил его, хотя попал в шею, а лишь ранил, но тот замешкался, заторможенный болью в рассеченных мышцах, и острие наполовину перерубленного клинка Орландины вошло врагу в кадык. Тот меч — стоимостью три вендийских слона, с вычеканенным на черной стали золотым клеймом царских кузниц кагана Ездигерда, она после боя отдала Эгмунду как вполне достойную благодарность за спасенную жизнь.

Кроме шрамов, были еще отметины, оставленные жизнью.
Две наколки.
Внизу живота, слева, неподалеку от того места, куда так стремятся мужчины, — искусно вытатуированный цветок лилии. Вообще-то знак невинности и чистоты, как объяснила ухлестывавшая за ней в прошлом году Зиновия из шестой сотни.
И полуженщина-полукошка Баст, с самым что ни на есть развратным видом разлегшаяся на внутренней стороне бедра. В левой руке богиня держала кубок, в правой — короткий кинжал, при этом игриво обмахиваясь длинным хвостом, пушистым и полосатым.
Эту картинку Орландина сделала в четырнадцать лет, когда отмечала с подружками свое первое жалованье. Да, хорошо она тогда повеселилась. Как раз почти все денарии («получка», как у них говорили) и ушли на винцо, на закусь, на подарки и на кинжал якобы индийской стали, проданный каким-то проходимцем (ох, как жучила ее старая Сэйра: это же надо — поверить в то, что булатный клинок можно купить за два золотых!). И как раз на последнюю горсть медяков она и сделала эту наколку, за которую ей тоже попало от матушки. В наказание пришлось чуть ли не полгода питаться из обычного солдатского котла, не имея никаких лакомств.

Ладно, отставить самолюбование! Нужно заняться собой.
Как была телешом, так и выскочила во двор. А чего там стесняться. Хвала богам, а особенно мужу-умельцу, забор вокруг дома был настолько высок, чтобы надежно отгородить ее личную жизнь от назойливого внимания всяких разных зевак. И удобно, и рубаху потом от пота отстирывать не нужно.
Итак, упражнение номер один.
Орландина подбросила меч вверх, проводив взглядом вертящийся клинок, и через несколько секунд поймала рукоять в воздухе. Вернее, почти поймала: чуть запоздавшие пальцы скользнули по шлифованному рогу и оружие звонко шлепнулось наземь.
Подняв его, девушка покачала головой.
Она явно теряет форму. «Нужно следить за собой», — сказала себе, возвращаясь в дом.
Уже четыре дня Орландина пропускала тренировку, ограничиваясь получасом махания мечом и парочкой дурацких упражнений с пикой перед ужином.
Нет, конечно, она сейчас не в казарме, и вроде как может располагать собой, как хочет. Но только вот дважды за месяц хочешь не хочешь, а надо будет пройти этот самый тренировочный лабиринт от начала до конца, плюс еще контрольный бой. И все это перед светлыми очами центурионов.
А тут уж, ежели не понравишься им, на первый раз лишат четверти жалованья, на второй — половины, а там поддадут коленом под зад, и прости-прощай служба! И что прикажешь делать, куда идти? На шее у матушки Сэйры сидеть?
К тому же на завтра ей назначено дрессировать недавно пригнанных валькирий, вместе с Эгмундом Вороном вколачивая в них азы воинской науки, — не хватало еще опозориться перед старым хреном!

Громкий удар сотряс калитку, сколоченную из корабельных обломков, и следом за этим зычный голос проорал:
— Эй, хозяйка, принимай гостя! — И почти сразу: — Э-ге-ге, Орландина, ты там спишь, что ли? Сейчас разбужу горячим поцелуем!
Лицо Орландины исказила гримаска злой досады: явился гость, которого она хотела бы видеть в последнюю очередь. Босиком выбежала в дворик и торопливо отперла сотрясаемую новой порцией ударов калитку. А то, чего доброго, половину улицы переполошит, крикун паршивый.
Перед ней стоял, широко улыбаясь, ее надоедливый ухажер Гордиан. Он был слегка пьян — не то уже пьян с утра, не то еще пьян с вечера. При этом находился в состоянии среднего добродушия.
Проводив гостя в дом, девушка решила проявить хоть малое подобие гостеприимства. Так, чуть-чуть, чтобы не слишком обнадеживать наглого парня.
— Если хочешь, поешь. Вот там каша с салом. Уж не обессудь, что боги послали, то и есть. Я знаменитых разбойников не отлавливаю. Вот, извини, только опохмелить тебя нечем: ни капли в доме нет. Не употребляю. Даже ларам приходится медовую воду подносить.
При упоминании домовичков Гордиан опасливо огляделся и сделал знак от сглаза.
— Да мне не надо, Ор, похмеляться, я сам кого хочешь могу угостить! — жизнерадостно воскликнул он, потрясая вытащенной из-за пазухи бутылью темного стекла с клеймом какого-то из дорогих виноторговцев. — И твоим ларам останется! — добавил громко, чтобы его услышали крохотные «соседи». С грохотом установил сосуд посреди стола.

Гордиан был начальником контуберния, или попросту десятником панцирной пехоты. В противоположность обычному панцирнику был он худ, жилист, тонок в талии и выглядел даже моложе своих двадцати семи.
Три месяца назад ему необыкновенно, можно сказать, дико повезло.
Его десяток нанялся в полном составе охранять купеческий обоз, идущий с гор с шерстью и бараньими шкурами.
И вот на обратном пути на них напала шайка ставшего печально знаменитым Нумы Клыкача. Как выяснилось, в обозе была телега, груженная годовой добычей охотников Серых гор — куньи, беличьи, волчьи, медвежьи меха. Не считая того, что именно с этим караваном была отправлена крупная партия каракуля.
Как это водилось, сам атаман шел впереди своих людей, вселяя в них бодрость, а в жертв — страх.
Нума считался мастером фехтования и почти непобедимым в схватке, но Гордиан этого не знал и, видимо, поэтому справился с ним буквально в несколько мгновений. Уклонившись от размашистого удара длинным мечом, он приложил Нуму обухом топора так, что тот очнулся только на следующий день — уже в цепях.
За голову этого изверга отцы города назначили награду в тысячу полновесных золотых ауреусов. За него же Торговая палата Сераписа обещала ровным счетом две тысячи. (Как поговаривали, кое-кто из местных авторитетных  людей готов был заплатить еще больше — знаменитый разбойник, не признававший никаких понятий, слишком уж многим стал поперек горла.)
Наконец, на разбойнике оказалось навешано изрядное количество драгоценностей плюс ктесифонский булатный клинок, стоящий баснословных денег…. И все это, по праву войны, отошло Гордиану.
Кости Нумы, наверное, уже растасканы крысами в самом жутком нижнем этаже городской тюрьмы, знаменитой далеко за пределами Сераписа Гладоморни.
Большую часть денег десятник положил в самый уважаемый в городе банк, принадлежащий расторопному и удачливому Публию Трималхиону, с условием не выдавать их до того, как он уволится из легиона. На них он думал купить в Сераписе приличный трактир.
Остальные же, уплатив положенное «вдовьей казне» и центурионам, постановил пропить вместе с сослуживцами, чтобы те запомнили его как щедрого и доброго товарища.
Собственно, Орландине до этого бы дела не было, ну разве что порадоваться удаче товарища.
Но Гордиан вбил себе в голову, что ему нужна жена и хозяйка его будущего трактира.
Уходящие на покой бойцы обычно решали подобную проблему двумя способами. Или заранее находили себе симпатичную нестарую вдовушку, или просто отправлялись на ближайший рабский рынок и покупали там, сообразно со сбережениями, подходящую девицу.
Но бравый десятник считал себя слишком молодым для вдовушек, а по законам Сераписа, как, впрочем, и по всем имперским законам, дети рабынь не могли быть полноправными гражданами.
Странно, что для Орландины Гордиан сделал исключение из правил. Вероятно, ее образ никак не ассоциировался в сознании парня с расхожим представлением о «вдовушках». Еще бы, красивая восемнадцатилетняя девчонка, муж которой сгинул неизвестно где. То ли жив, то ли нет — про то одни всеблагие боги ведают. Но по тем же законам Сераписа женщина, чей муж отсутствует более года, считается свободной. От Клеора же не было вестей уже почти восемь месяцев. Так что ждать оставалось недолго и нужно было, что называется, «унавоживать почву».
Гордиан обхаживал Орландину пусть и не столь настойчиво, но непрерывно.
Всякий раз при встрече десятник начинал соблазнять ее участью хозяйки «лучшего трактира в Сераписе», зажиточной, тихой и благополучной жизнью и всем прочим, что к этому прилагалось и из этого следовало.

Вот и теперь, едва ли не сразу, как закрылась дверь, он полез с объятиями. Нет, не тотчас — сперва открыл бутылку и хлебнул добрый глоток, заев вино доброй жменей холодной каши, которую зачерпнул прямо из миски.
— Добро, говори, зачем пришел, и убирайся. Мне еще на службу топать.
— Ну, чего ты как неродная, Ласка? Да и вообще, пора тебе со всем этим завязывать. Со службой в смысле. Не женское это дело, скажу я тебе.
— Тебя спросить забыла, — буркнула девушка. — Поел? Тогда пошел прочь! Проспись где-нибудь. И убери руки, не ты положил, не ты и возьмешь, — передернула она плечами.
— Ну, зачем же так сразу?! — радостно осклабился гость. — Не я положил, говоришь? Так ведь, ежели что, я бы тебя положил со всем нашим старанием! Хоть вот на эту кровать! Так не-эж-ненько… Ты только скажи!
— Слушай, отлезь и не выделывайся здесь! — бросила Орландина, решительно поворачиваясь к нему спиной. — Ты, как-никак, в моем доме!
Не тут-то было.
Его руки фамильярно обхватили Орландину за талию, щупая сквозь тонкую ткань, словно курицу, после чего он сделал попытку решительно притянуть ее к себе, жарко дыша в ухо — почему-то все мужики воображают, что это должно возбуждать девиц.
Не со всей силой, но чувствительно она стукнула его локтем под дых и рывком высвободилась из назойливых объятий.
— Фу-ты ну-ты! — фыркнул Гордиан, потирая живот. — Какие мы недотроги! Можно подумать, мы приняли обет непорочности! Хороша же из тебя весталка!
— Отлезь, говорю, — нахмурив брови, повторила Орландина. — Охота потешиться, так иди в любой кабак, там тебя обслужат за полцены, красавчика такого. Или в храм Исиды — там вообще задарма все сделают. А я мужняя жена.
— Ну, ты скажешь тоже, Ласка! — нарочито расхохотался десятник. — Твоего муженька, должно быть, уже крабы давно обглодали! Ты скажи спасибо, что он тебя обрюхатить не успел, а то была бы ты сейчас вдовица соломенная с пузом!
— Крабы или не крабы, а сроки не прошли, — холодно бросила она. — Не хорони раньше времени.
Пожав плечами, Гордиан попрощался и удалился, бормоча что-то о недотрогах, которых, однако, он уломал не одну и еще кое-кого уломает.

Проводив его, Орландина вполголоса матюгнулась — и чего приперся, спрашивается? Что, неужели думал сразу ее уложить в койку?
Она посмотрела на объемистую бутылку, в которой оставалось почти две трети драгоценной жидкости. Такое вино стоит не меньше серебряного «скорпиона».
Подумалось — если отнести бутыль к кабатчику, то, пожалуй, три-четыре сестерция можно выручить. А на один бронзовый кругляш можно жить два, а если быть поскромнее, то и три. дня.
Одернула себя — чтобы она, как-никак солдат славного Сераписского легиона вольных воинов, как какая-нибудь мелкая воровка, сбывала в харчевню недопитое вино?!
Ну нет! Лучше уж пойти пожрать в казарму.
Совершила обещанное возлияние ларам. Дороговато, но все равно ведь на дармовщину досталось.
Малыши, опасливо озираясь, вышли из зеркала. С важностью приняли поясной поклон от хозяйки и, взявшись за руки, деловито протопали к домашнему алтарю. Вспорхнули на него и принялись, словно котята, лакать из ритуальной чаши ароматную хмельную влагу. Основательно закусили кусочками слипшейся каши. Не побрезговали. Завершив трапезу, лары снова спрятались.
Проводив с честью домашних божков, амазонка вновь задумалась.
Орландина вовсе не была тупой девицей, способной только махать железяками, и понимала, что Гордиан, стервец этакий, почти прав.
Женихи с трактирами, как бы то ни было, на дороге не валяются. Что у нее есть, чтобы воротить нос от удачи?
Полуразвалившийся домик из двух комнатенок с уборной во дворе? Полдюжины не слишком хороших клинков (самое лучшее оружие муж забрал в то самое плавание)? Лекарская сумка с испортившимися снадобьями? Так ведь сколько оно, вместе взятое, стоит?
Может, не так уж и плохо будет ей за Гордианом? В конце концов, намного ли Клеор был его лучше? Солдатский лекарь-коновал вполне стоит десятника панцирников.
Выпить любит, что да, то да, но не больше же прочих? Опять же, он вроде не дает особой воли кулакам даже в пьяном виде. Да и она не какая-нибудь забитая деревенская девчонка и постоять за себя в случае чего сможет…
Ладно, пора идти. И не на службу — это она сказала, чтобы побыстрей выпроводить назойливого ухажера. И помимо службы есть места, где можно заработать на пропитание. Стащив с себя домашнее платье (жалобно треснувшее при неловком рывке), она неторопливо обмотала вокруг чресел тонкую холстину, влезла в кожаные штаны, затем натянула рубаху, а поверх нее кожаный поддоспешник — изрезанный, изрубленный и нарочито грубо заштопанный. Чтобы всякий видел, что перед ним бывалый воин, а не какая-то соплячка.
Застегнув перевязь турьей шкуры, прицепила меч в потертых ножнах, а во внутренний кармашек безрукавки спрятала стилет. Теперь еще щегольские полусапожки, и можно идти наниматься.
— Берегите дом, — попросила как всегда перед уходом ларов.
Домовята что-то ободряюще хрюкнули. Распахнув калитку, она вышла на улицу Семи Хатхор, где стоял ее домик.
Не пройдя и половины квартала, девушка внезапно оказалась в довольно густой толпе. Что это там такое?
— Дор-рогу!! Дор-рогу!! — верещал кто-то впереди.
Привстав на носки, она увидела разодетого в зеленые и белые одежды герольда, важно потрясающего жезлом и время от времени кричавшего отчаянным фальцетом:
— Дорогу!! Дор-рог-гу благородному Арторию!
Вместе со всем народом Орландина подалась к стенам домов. Люди освобождали улицу без излишней спешки и с достоинством, присущим жителям древнего и славного имперского города.
Из-за поворота улицы показалась небольшая кавалькада.
Ни ликторов, положенных столь знатному патрицию, ни скороходов, любимых провинциальной знатью, ни роскошной колесницы.
Впереди на здоровенном кауром битюге ехал высокий молодой мужчина с гривой темных волос, ниспадающих на его кольчугу, с грубым и жестоким лицом, покрытым шрамами, и льдистым недобрым блеском очей.
На вид настоящий варвар, одним своим видом внушающий невольное желание оказаться от него как можно дальше.
Двое других телохранителей, ехавших на полкорпуса позади старшего, выглядели не менее дикими. Один длинноволосый рыжий верзила в кожаной рубахе с нашитыми на нее металлическими пластинами, и при этом в клетчатой юбке, шотт или каледонец — безошибочно определила воительница: у них служило немало парней из тех мест. У седла болтался тяжелый двуручный меч, при виде которого сразу приходили мысли о числе срубленных им голов.
Когда каледонец проезжал мимо, девушка даже попробовала определить по рисунку юбочных клеток клан, откуда происходит конник (или, судя то разбойничьей роже, откуда его изгнали). Но точно не разобрала — то ли Мак-Мердо, то ли Мак-Лауды…
Второй — пикт. Черный, смуглый, татуированый, ростом и ухватками похожий на злую мартышку. На поясе его висели две усаженные шипами палицы, в руке карлик держал длинное копье с широким наконечником.
И только следом за телохранителями, на ярко-рыжем жеребце, чью сбрую обильно украшали перламутровые пластины, двигался сам важный гость.
Арторий, префект-наместник Британии, легат Десятого и Одиннадцатого легионов, дукс Камелодунума, Лондиния и Эбуракума, соизволил почтить своим присутствием имперский город Серапис. Всего лишь проездом, возвращаясь из столицы, но это не убавляло значимости визита. Орландина, как, пожалуй, и всякий обитатель западных земель Империи, об Арторий слышала, и даже через край.
Немало говорилось о том, как он мудр, добр, благочестив, отважен и преисполнен иных, столь же лестных качеств. Поговаривали, что к нему благоволит престарелый август Птолемей, и как знать, вдруг по смерти монарха быть префекту Британскому владыкой державы (пусть власти у государя в чем-то и поменьше, чем у самого Артория сейчас, но все же…). Непонятно, почему император до сих пор не назначил его соправителем-цезарем? Или все ждет рождения наследника?
Молва сообщала, что Арторий необыкновенно красив, так что ни одна женщина не может перед ним устоять. И даже, мол, сама августа Клеопатра и то не без греха, отчего ее супруг, несмотря на все симпатии к блестящему и в целом лояльному вельможе, и держит его подальше от двора.
Орландине так не показалось. Нет, мужчина, конечно, видный: широкоплечий, короткошеий, с фигурой атлета и воина. Но видала она парней и посимпатичнее.
Да еще и это выражение самодовольства и равнодушия портило правильные черты лица, украшенного длинными кельтскими усами и холеной острой бородкой.
«Как у козла!» — с неожиданным ехидством определила девушка.
Свиты у Артория почти не было.
Справа от него на пегой кобыле мавританских кровей неловко сидела упитанная грудастая блондинка в зеленом платье. Должно быть, его жена, та самая Януария (или, как зовут ее галлы, Жиневер), о красоте которой тоже говорили немало. На взгляд амазонки, ничего уж такого особенного. По левую руку на вороном эйринце ехал мрачный тип в полном воинском облачении и со значком трибуна на груди. Видимо, кто-то из приближенных.
«Как их там? Круглые рыцари? Воины Великого круга?»
— Трибун Ланселат! — раздался за спиной чей-то восторженный всхлип.
Орландина обернулась.
Пышная молодайка, заломив руки, умильно пожирала глазами «хмурого».
— Не по тебе корм, Юния! Утри слюни! — насупила брови стоявшая рядом с толстушкой худая длинная девица с лицом, похожим на лошадиную морду.
— А что, Терция? — не сдавалась ее собеседница. — Молодой, красивый и, главное, холостой. И к тому же на пару месяцев остается в нашем городе для переговоров. Есть шанс!
«Вот же глупые трещотки!» — подумалось воительнице.
Позади всех трясся на мелком бриттском пони плотный пожилой человек, одетый в потертую леопардовую шкуру поверх белого балахона. Голова его была обрита наголо, и только длинная прядь седых волос свисала с макушки. Поперек седла лежал посох, а к седлу была приторочена большая плеть с красным камнем в рукояти. Тип этот чем-то безотчетно не понравился Орландине. То ли высокомерным отчуждением на обрюзглом лице, то ли странным оттенком морщинистой кожи — не стариковским, а каким-то… нехорошим, что ли?
— Видала того деда? — произнесла за ее спиной толстуха, обращаясь к «жерди». — Это же Мерланиус! Говорят, великий чародей, похлеще любого заклинателя будет. Даже самый сильный египетский херихеб ему в подметки не годится. Только разве что вендийские мудрецы против него чего-то стоят. И что это он не на своем драконе?
«Мерланиус?! Ага, так это сам верховный понтифик Британии?»
О, эта личность была окутана множеством легенд. Куда там до него самому префекту-наместнику.
Его еще называют Странник, Скиталец.
Никто толком не ведал, откуда был родом Мерланиус и как появился на островах. Сам он напускал вокруг себя такого тумана, что даже с ярким фонарем сквозь него не проберешься.
Слухи же ходили самые разные. Говорили, что понтифик родом из метрополии, чуть ли не из старого Мемфиса. И родился он много лет тому назад. Пару сотен, если не тысячу.
Болтали, что он беглец из Заморских королевств, откуда изгнан за злое колдовство. Что он чародей откуда-то с далёких Тибетских гор (и где, интересно, такие?). Или из Чжунго, где как-то победил, а затем приручил дракона, сделав того своим ездовым животным. Утверждали даже, что Мерланиус прибыл с какой-то далекой звезды.
Пойди тут разберись, где ложь, где правда.
Но чего у понтифика отнять было нельзя, так это его мастерства. Колдовать он умеет знатно. Один случай с мечом в камне, «выбравшим» Артория хозяином Британии, чего стоит. Никто не мог вытащить из гранитной глыбы клинок, торчавший там почти два века. А вот префект, получив благословение Мерланиуса, сумел. (Чем в немалой степени поднял свой престиж среди местного населения.)
А знаменитое состязание с друидами, к слову, ими же самими и затеянное, чтобы посрамить чужеземных богов? После двух дней непрерывного поединка зачинщики признали свое полное поражение. Скиталец одолел их по всем статьям. Мало того, он изгнал побежденных из Стоячих Камней, силой своего искусства восстановил этот древний храм и объявил своей официальной резиденцией…
Внезапно Орландине стало не по себе.
Тяжелый взгляд водянистых глаз Мерланиуса, ни с того ни с сего остановившийся на ней, камнем придавил сердце. На секунду девушке показалось, что она теряет сознание. Словно при шоке от полученной раны.
Бр-р-р!!

Думая о колдуне, она прошла по улице Горация, свернула в Цезарев переулок и, наконец, перебежала площадь Птолемея Пятнадцатого и Клеопатры Седьмой. Миновав никем не охраняемые Кузнечные ворота, вступила в Солдатскую слободку.
Слободка, или предместье, лишь название. На деле это был настоящий городок приличных размеров. Несмотря на то что, по сути, это был военный лагерь, а может, именно поэтому, чтобы хоть немного дать отдохнуть воинам от необходимого, но такого утомительного армейского порядка и подчеркнуть, что как бы то ни было, а они сами себе хозяева, внутри Солдатская слободка была застроена даже сумбурней, чем обычный городской квартал.
Домики семейных обитателей и командиров, казармы рядовых, кабачки и харчевни, небольшие базарчики и цейхгаузы, тренировочные городки и плацы — все вперемешку. Единственное исключение — кузни и главные конюшни были вынесены за земляной вал, ограждающий этот крольчатник. От первых было много шума, от вторых — навоза.
Какое-то подобие регулярной архитектуры имелось лишь в центре, где разместились несколько главных оружейных складов, Преторий, здание Круга Центурионов (бывший храм Юпитера), сборная площадь и конторы, в которых сидели наниматели-посредники.

Из дюжины контор девушка выбрала самую неприметную, где хозяином был толстый, неуклюжий коротышка ростом ей по грудь — Малыш Захес.
Как ей подсказали вчера, у него есть для нее работа. Он и раньше подбрасывал Орландине подобные дела. Ведь в мирное время никто не препятствовал им, вольным воинам, подрабатывать на стороне. Не имперские же легионеры, слава Симарглу!
Они охраняли торговые караваны в неспокойных местах; бывало, их нанимали в охрану дочерей и особенно жен городских богачей на время отъезда отцов семейств. В основном даже не столько охранять от грабителей и воров, сколько лишний раз присматривать, чтобы соскучившиеся по мужской ласке богачки не начали искать приключений.
Однажды, как раз в прошлом году в это время, ей пришлось охранять дочь одного из куявских князьков, решившую посмотреть мир. Светлана, так ее звали, вовсе не оказалась заносчивой дурой, как поначалу опасалась Орландина. Приветливая, доброжелательная, без всякого гонора, княжна запросто беседовала с ней, не смущаясь разницей в происхождении, расспрашивала ее о Сераписе, о здешней жизни и даже (о диво!) делала какие-то записи в большом свитке, который всегда таскала с собой в сумочке на поясе. Честно говоря, Орландина надеялась даже, что Светлана возьмет ее с собой, сделав постоянной телохранительницей, но та вернулась домой с посольством своего отца, как раз следовавшим через Серапис из Тингиса. Не погнушалась лично поблагодарить за службу. А между прочим, не кто-то, а наследница княжьего престола! Повезет же ее подданным!

…Захес шелестел папирусами, словно мышь в куче шелухи. Макая перо в чернильницу, что-то быстро начал писать. Орландина, поджав губы, улыбалась, глядя на старания сморчка.
Наконец он завершил дело, внимательно посмотрел так и сяк и остался доволен.
— Вот, — протянул ей лист плотной камышовой бумаги, — прочти, ежели грамотная, или пусть тебе кто прочитает.
Он кивнул в сторону гостей. Молча взяв контракт, Орландина принялась медленно читать, шевеля губами. Все вроде было верно. Договор между ней, Орландиной, прознатчицей Серапиского легиона вольных воинов, и горожанином Захесом из купеческого сословия на охрану вверенного оному Захесу его компаньонами товара.
Да, все правильно. Уже давно хитрые люди вроде Захеса наловчились обманывать сборщиков податей.
Сторожа товаров и складов налогов не платили, а телохранители, как люди заведомо больше получающие, должны были отстегивать часть заработка в городскую казну. Так что когда, к примеру, требовалось охранять человека, то охранник подряжался будто бы охранять его драгоценный перстень или ожерелье.
— Встретишься с нужным человеком в «Буйном кабане», отдашь ему пакет, возьмешь то, что он тебе вручит, и отнесешь в «Три кашалота». Передашь Адрасту. Поняла?
— Что хоть сторожу? — осведомилась девушка.
— Безделицу, векселя Нубийской торговой компании. Красть их бесполезно: именные, — но порядок есть порядок. Да и говорят, в компании не без греха — воруют-с! — Коротышка многозначительно хихикнул.
«Да вот такие, как ты и воруют!» — поморщилась про себя девушка.
Захеса она почему-то не любила. Не то чтобы про него ходили дурные слухи, или он кого-то обманул, но… Скользкий тип, одним словом.
Забрав пакет, она вышла прочь.
Слободку девушка покинула через Куриные ворота. Впрочем, буде такая нужда, она бы сделала это без труда где угодно.
Вал, окруживший слободку, старый, оплывший, с мелким рвом и множеством прорытых ворот, давно уже не имел права именоваться заумным словосочетанием «оборонительное сооружение». Собственно, необходимости в нем и не было — никто не собирался пересиживать тут осаду: рядом крепкие стены Сераписа.

Глава 2. НА ГОРЯЧЕМ

Ваал требовал жертв. Нагло и категорично.
Верещал так, что просто уши закладывало.
В его пронзительном вопле-визге слышался прямой призыв к Орланде немедленно покинуть келью и отправиться на поиски чего-нибудь съестного. Все равно чего, лишь бы можно было дать поживу зубам и желудку.
Вот проглот. Только с полчаса назад она поделилась с ним крошками традиционного вечернего сухаря, оставшимися от ужина, а он снова вопит и вопит. А до завтрака еще ой как долго.
Мог бы уже и привыкнуть за полгода их знакомства к монастырскому распорядку.
Все жрал бы и жрал. И как не подавится?
Наверное, она и имя ему выбрала такое из-за поразительной ненасытности маленького пушистого создания. Ваал — древнее, ныне полузабытое божество, питавшееся кровавыми подношениями. Ну, приятель Орланды отнюдь не был монстром, алчущим крови, но мяско любил…

…Пять с половиной месяцев назад, как раз на Рождество, Орланда, вернувшись в свою келью после праздничного ужина, достала из одного кармана кусок жареной курицы, который ей удалось утащить из-под самого носа подслеповатой сестры Иринеи, а из второго извлекла ломоть белого хлеба и пару сушеных фиг. Обозрев все это богатство, она уже намеревалась приступить ко второму ужину (первый не смог до конца насытить ее вечно бунтующую молодую плоть), как вдруг…
Из темного угла донесся какой-то шорох. А затем прямо под ноги оторопевшей девушке выкатился темный маленький шарик, издающий жалобные звуки.
Сказать, что Орланда испугалась, значит ничего не сказать. Сначала она чуть в обморок не хлопнулась от страха. Затем заорала что есть мочи и стрелой взметнулась на табурет. Оттуда воспарила к окну и зависла над полом, уцепившись руками за бронзовую оконную решетку, а ногами брыкая, словно необъезженная кобылка.
Крыс и мышей она терпеть не могла с самого детства и всегда находила благовидный предлог, чтобы отбояриться от работы в тех местах их обители, где водились мерзкие серые грызуны. Ох, и доставалось ей из-за этого от старшей сестры-распорядительницы. Послушания сыпались на ее голову одно за другим. Ничего не помогало.
Между тем шарик, продолжающий испускать тоскливые вопли, добрался до стола, на котором девушка опрометчиво разложила съестное. На мгновение застыл, а затем превратился в столбик. Небольшой, с Орландину ладошку.
— Эй, тварь! — прикрикнула сверху. — Ты чего это задумала? Лапы прочь от моего ужина!
Существо повернуло голову на ее голос. В полумраке хищно сверкнули две алые точки.
— Ой-ой-ой! Спасите, Христа-а ра-ади!
Зверек, нимало не реагируя на рев голосистой послушницы, вспрыгнул на табурет, а оттуда взобрался на стол. Деловито обнюхал рождественское угощение.
Этакой наглости Орландина снести не могла. Боязнь остаться без лакомств, доставшихся с таким трудом, пересилила в ней отвращение перед мерзким созданием.
Она разжала пальцы и шлепнулась на пол. Приземление вышло отнюдь не мягким.
Не обращая внимания на сбитую коленку, девушка подлетела к столу и занесла над пришлецом карающую длань. Ну, держись, подлый похититель!
Маленький наглец вразвалочку отошел на край стола и уселся, ни дать, ни взять вендийский пророк Будда.
— Ты чего, не боишься? — изумилась Орланда.
Зверушка хрюкнула, словно подтверждая сказанное, и девушка присмотрелась к ночному гостю повнимательнее.
Нет, никакая это не крыса.
И не мышь.
Вон, хвоста нет. И уши большие. Не такие, как, например, у зайца или кролика, а круглые, с небольшими кисточками. Коричневая шкурка с белыми пятнышками. Мордочка совсем не злая и не противная. Даже наоборот. Маленький носик смешно дергается. Толстенькие щечки ходят вверх-вниз.
Хм, симпатяга.
Орланда опустила руку.
Малыш, словно почувствовав перемену в ее настроении, переместился на полшага в направлении еды и вновь выжидательно замер в той же человеческой позе.
— Что, тоже есть хочешь? — поинтересовалась хозяйка кельи.
Утвердительное похрюкивание.
— Ладно, — вздохнула Орланда. — Присоединяйся. Поделюсь с тобой по-христиански.
Дважды упрашивать нового знакомца не пришлось.
Так и появился в ее келье еще один жилец.
Если бы девушка знала, сколько беспокойства принесет ей прикормленный кусик (как выяснилось, именно к такой редкой, очень восприимчивой к дрессировке породе грызунов относился ее «сосед»), то сразу же отказала бы ему от стола и крова.
С началом их с Ваалом странной дружбы юной послушнице пришлось значительно усовершенствовать свои охотничьи способности.
Раньше, чтобы унять бурчание голодного желудка, ей достаточно было, заболтав до умопомрачения сестру-повариху Сусанну, стянуть на кухне парочку сухарей. Ну, на худой конец забраться во владения матушки Гориссы, ведающей монастырским огородом, за пучком редиса, салата или морковки. Сухари, конечно, сытнее, но и учет им велся более строгий.
Теперь же следовало стараться за двоих. Потому как кусичок, несмотря на свои невеликие размеры, имел бездонный желудок. И был не прочь поживиться не только постной пищей, но и скоромненьким.
Ха, как будто Орланда не любила сало или колбаску! Но терпела же, как велел терпеть и воздерживаться Иисус распятый.
Однако Ваал, в отличие от нее, не готовился принять постриг и не впитывал с пяти лет основы христианского вероучения. Ему требовалась жирная пища.
Так что приходилось рисковать по-крупному. Лихой парочке сильно повезло, что смотрительница монастырских кладовых матушка Деянира страдала той же болезнью, что и сама охотница за съестным. Грозная старушка панически боялась мышей и крыс.
Стоило кусику с самым невинным видом прошмыгнуть у нее под ногами и дружески цапнуть тощую матушку за палец босой ноги, как стражница сыров и окороков погружалась в глубокий транс, переходивший в не менее глубокий обморок.
Дальше — дело техники. Увесистая связка ключей мигом перекочевывала в руки налетчицы. Самое сложное — подобрать нужный ключ. Когда и это препятствие оставалось позади, предстояло не менее тяжкое испытание — искушение изобилием снеди. Хотелось взять сразу всего и побольше. Но нельзя. Могут заметить.
— Держимся, воздержимся и не ленимся! — назидательно говорила она кусику, выбирая самые маленькие колечки колбасы, мелкую вяленую рыбешку и обрезки сыра.
Ваал был с нею полностью согласен. Но находился в более выгодном положении. Пока подруга мучилась угрызениями совести, он насыщался прямо на месте. То там куснет, то здесь. И все с лап сходило. Ну, в самом деле, кто обратит внимание на то, что головка сыра или окорок чуток погрызены вредителями?
Ключи на место, добычу в широкие рукава сутаны и давай бог ноги.
До сих пор, хвала Богородице, не попадались!
Вот и теперь Ваал явно призывал идти на промысел.
— Потерпи! — упрашивала приятеля Орланда. — Я тоже голодна! Как-никак Великий пост.
Жуткий визг.
— Да тише ты, всю обитель разбудишь!
Ой, да плевать на все, когда жрать хочется.
— Ладно, уговорил. Пойдем.
Пристроив кусика в обычное место (благо, карманы уже давно были перешиты как для добычи, так и для переноски самого добытчика), послушница осторожно выскользнула в коридор.
Кажется, все спокойно.
Сестры, утомленные дневными трудами, почивают. До заутрени еще есть часа два. Вполне можно успеть.
Кладовые находились на заднем дворе обители. Добраться до них не проблема. А вот забраться внутрь…
Может, к ее счастью, матушка Деянира еще не ложилась. Ведь столько хлопот перед Пасхой. Каждый день в монастырские закрома поступает провизия. Нужно все сосчитать, учесть, распределить.
Вот и вчера под самый вечер прибыл обоз из Болоньи. От старшего брата матушки настоятельницы Кезии, квестора Деметрия Руфия.
Почтенный сановник не забывал сестренку, хоть та выбором стези и ополчила против себя большую часть членов их древней патрицианской фамилии. Вместо того чтобы посвятить себя Весте или еще какой-нибудь традиционной для имперской аристократии богине, Кезия решила стать невестой Христовой. Нехорошо, конечно. Но что поделаешь? Сердцу не прикажешь. А более близких родственников у квестора не было. Собственной семьей к своим сорока годам он так и не обзавелся, а все эти дяди, тети, племянники, кузены с кузинами походили на стаю жадных ворон, только и ждущих того, чтобы поживиться на его поминальном пиру.
Орланда сама вчера видела весомые доказательства братней любви. Десяток свиных окороков, четыре мешка муки, две сотни яиц, пять головок сыру, несколько связок колбас — настоящее богатство. И еще три бочонка, на которых синей краской было коряво выведено, причем греческим алфавитом, что-то вроде «Болонь». Девушка еще немного удивилась, с чего бы это квестору слать им бочки с водой, пусть и болонской. Что, у них в Сераписе вода не такая? Или, может, эта, привозная, обладала какими-то особыми свойствами?
Даже не постеснялась напрямую спросить об этом у Деяниры.
Матушка нахмурилась и по своему обыкновению рявкнула на не в меру любопытную отроковицу, чтобы та не совала свой нос, куда не следует, а занялась бы лучше делом. Но тут же была одернута настоятельницей, вышедшей в этот самый миг на задний двор, чтобы лично поприветствовать братова посланца.
— Что ты, Деянира? — кротко улыбнулась Кезия. — Разве можно ожесточать свое сердце гневом в Страстную неделю?
Старая карга чуть собственным языком не подавилась и пошла красными пятнами.
— А ты, дитя, — это уже относилось к Орланде, — разве не ведаешь, что любопытство — один из семи смертных грехов?
На прекрасном лице аббатисы появилась печальная улыбка. От нее и от пристального взгляда, который, казалось, проникал в самые потаенные уголки души, послушнице стало не по себе. Она даже вспотела, хотя на улице было не жарко.
В последнее время Орланда заметила, что Кезия слишком часто смотрит на нее так, как вот сейчас. Это ее не слишком радовало. А вдруг настоятельница прознала про ее с Ваалом проказы?
— Но неудовлетворенная пытливость может источить душу похлеще любой болезни, — тем же печально-поучительным тоном продолжила Кезия. — Потому скажу тебе, что вода в бочках не простая, а освященная и доставленная прямо из Нового Иерусалима.
Ого, удивилась девушка, три бочки святой воды. Зачем так много? Но вслух спрашивать не стала. Ведь любознательность — смертный грех.
— Нашей обители выпала большая честь! — молвила матушка-настоятельница, как бы отвечая на немой вопрос Орланды. — На Пасху нас посетит особый гость!..
Она сделала паузу.
— Это наш единоверец из Британии. Друг и посол префекта Артория трибун Ланселат. А с ним еще десяток сераписских патрициев. Так что предстоит большой прием.
«Ага, так вот к чему вся эта прорва припасов…»

…Когда лет четыреста назад в Сераписе возвели новый храм Анубиса, горожане изрядно поудивлялись. Община египтян в городе была хотя и немаленькой, но все же не столь солидной, чтобы строить храм в честь этого не слишком любимого бога. Иноплеменных же прихожан эти древние зверобоги не очень привечали. Тем не менее храм был построен (до сих пор сохранилось предание, что ушлые жрецы этого подземного Псоглавца затеяли стройку, чтобы без помех красть выделенные на нее деньги).
И надо ж было такому случиться, что вскоре после открытия этого храма грянула очередная смута, в ходе которой окрестности Сераписа вместе со многими западными землями оказались под властью скороспелой Эйринской империи. Воинственные уроженцы Зеленого острова ограбили храм дочиста, свергли статую египетского бога, а на ее место воздвигли идол своего ужасного Кром Круаха.
Ежегодно мерзостному богу приносили в жертву могучего воина и красивую девушку, причем жертвы должны были восходить на алтарь добровольно. Как предсказали жрецы, пока поток готовых пожертвовать собой не иссякнет, стоять островной империи неколебимо.
Поток и не иссякал, до тех пор пока подточенная пьянством жителей и наркоманией верхов империя рухнула и власть истинных августов вновь возродилась в Сераписе. Культ Крома попал под запрет, и египтяне вновь попытались вернуть себе пришедшее в запустение сооружение.
Только-только они что-то наладили, как опять началась смута (хотя и короткая), во время которой в окрестностях города неведомо откуда завелась шайка викингов этак сотен в пять головорезов. Они-то и разорили святилище Анубиса вторично, ибо думали, что там хранятся великие богатства. Когда же морские люди убедились, что все более-менее ценное выгребли за полтора века до них, то со злости расколошматили все статуи и барельефы. Затем поставили в храме алтарь Одину, на коем в жертву принесли боевого слона, отбитого у знаменитого Шестого легиона (по менее героической версии животное принадлежало бродячему цирку). После чего убрались восвояси, в качестве трофея прихватив одну из храмовых танцовщиц, позже ставшую королевой Дании.
Еще лет пятьдесят храм стоял пустой и покинутый, пока окраины Сераписа не придвинулись вплотную к нему.
Магистрат задумался, что делать с сооружениями.
После жарких прений отцы города решили, что постройки следует выставить на торги, а деньги, вырученные от сделки, пустить на городские нужды.
Тут слуги Псоглавого бога попробовали было заикнуться насчет своей собственности, но их поставили на место: а с чего вы это только сейчас вспомнили о ней? Не иначе, на золотишко заритесь?
Торги к вящему удивлению устроителей не вызвали особого интереса. То ли первоначальная сумма, запрошенная магистратом, была велика. То ли потенциальных покупателей отпугнула недобрая слава, закрепившаяся за этим жутковатым местом. Но факт тот, что претендент на приобретение недвижимости оказался лишь один — Святой остров.
Присланный оттуда епископ, не торгуясь, купил старый храм и тут же освятил его во славу Божью, объявив, что отныне здесь разместится женский монастырь. Уже через месяц обитель приняла первых жилиц.
Хотя за последние десятилетия его изрядно перестраивали, но египетские черты по-прежнему проглядывали. Церемониальные ворота — пилон с двумя фланкирующими, сложенными из массивных блоков башнями в форме усеченных пирамид, которые теперь венчали позолоченные кресты. Колоннада по центру — симметричные ряды каменных столбов метра в три высотой. Сверху их перекрывали такие же каменные плиты, создавая ощущение мрачной мощи и некоей извечной тайны.

По пути ей никто не попался, кроме Самсона — старого кота, старейшины всех монастырских кошек.
Первое время Орланда боялась, что ее пушистик попадет к кому-то из дюжины мурлык на обед, но кошки отнеслись к Ваалу с неожиданным дружелюбием.
Это, кстати, расположило к кусику старших сестер. Ведь известно, что кошка — животное, особенно угодное Богу, ибо истребляет прислужников нечистого и врагов рода людского — мышей и крыс.
Заговорщицки подмигнув какому-то угоднику, осуждающе глядящему на нее со стены, Орланда мышкой прошмыгнула через трапезную, еще хранящую запахи кислой капусты и морковных котлет, которые сестра Сусанна подавала вчера на ужин.
Ну и гадость! И кто только придумал все эти постные блюда? Нет, конечно, с голодухи и не такое есть станешь. И все же…
Кусочек румяной курочки, да под клюквенным соусом, да с ломтем пшеничного хлеба, намазанным густым слоем желтого деревенского масла…
От этой картинки, так зримо представшей перед мысленным взором, девушка чуть волком не взвыла.
Если она тотчас же не набьет себе рот чем-нибудь вкусненьким, пусть хоть немедля из нее мумию делают!
Угу!
Как и предполагала, возле кладовых ни души.
Оно и хорошо, с одной стороны. Нет лишних глаз и все такое. Но откуда, скажите, ключи взять? Не с неба же сами собой упадут, явив чудо Господне?
— И что, живоглот, делать будем? — злобно поинтересовалась она у Ваала, высунувшего из ее кармана свою любопытную мордочку. — Я ж тебе говорила, потерпи чуток! Теперь, не солоно хлебавши, назад тащиться!
Кусик виновато хрюкнул. Бывает, дескать. В таком деле не без промашек…
Метрах в пяти от Орланды мелькнул огонек.
Кого это там нелегкая несет? Не хватало еще быть пойманной на горячем.
Послушница застыла, превратившись в немое изваяние.
Чудно. Никого. И шагов не слышно. А огонек не пропадает. Только удаляется куда-то вперед.
Посмотреть, что ли?
Сделала пару шагов и остановилась, как. вкопанная. Что это с ней, в самом деле? Туда же нельзя. Там запретное место.
Сколько раз было говорено Кезией и сестрам, и послушницам (этим в особенности), что ходить в дальние кладовые заказано. Во-первых, они давно, почитай с самого основания обители, не использовались, а потому и не ремонтировались. Не ровен час ногу, руку, а то и шею сломаешь.
А во-вторых, там, по преданию, водились… бесы.
Пару раз, еще в старину, их пробовали изгнать. Даже специально приглашали епископа с самого Святого острова. Не сумели. Только и того, что отгородились от проникновения адского отродья незримой стеной, сотворенной силой веры архипастыря, и наложили воспрещение.
Однако любопытно было бы хоть краем глаза посмотреть, что это за бесы такие.
Нет, конечно, Орланда знала о существовании всевозможных демонов и злобных духов, посылаемых сатаной христианам во искушение и для испытания их веры. У матушки-настоятельницы даже особый свиток имеется, где об этом всем подробно прописано. Да еще и с картинками!
Свиток этот хранился с крайними предосторожностями. Не приведи Господь, в руки имперских стражей порядка попадет. Достанется тогда бедным монашкам за сбережение крамольных сочинений, подрывающих устои государственной религии. Ибо в писании том в разряд сатанинского племени были зачислены практически все боги и богини Империи за исключением Христа и его святых.
И надо же было именно здесь этому огоньку появиться. Как не вовремя!
Орланда и сама не заметила, как, погруженная в тягостные размышления, оказалась у входа в очередной коридор. Таинственный огонек исчез как раз в этом месте.
— А ты что об этом мыслишь? — испросила совета у пятнистого напарника.
Ваал пробурчал что-то неопределенное. Думай, мол, сама.
Желудок хватанул очередной спазм голода, и это стало последней каплей.
Девушка решительно ступила в коридор.
«Хм. И кто это здесь умудрился забыть факел? Да еще и не погасил его? Не он ли и был тем самым путеводным огоньком? Посмотрим, посмотрим».
Странности на этом не закончились.
Послушница обнаружила, что коридор отнюдь не был заброшенным, как подобало бы в запретном месте. Не было ни вековой пыли, ни хлама. Зато кто-то совсем недавно поставил здесь пяток новых и крепких дубовых дверей. С тяжеленными запорами и замками. Четыре были заперты.
А вот пятая, самая дальняя, оказалась чуток приоткрытой.
Быстренько перекрестившись и зажмурившись, Орланда шмыгнула внутрь.

Когда девушка вновь решилась открыть глаза, то увидела (да-да, увидела, поскольку в помещении, в котором она очутилась, мерцал неясный свет, льющийся неизвестно откуда) три давешних бочонка со святой водой.
— Хорошенькое дело! — не удержалась она от восклицания.
Это что, новый способ борьбы с нечистой силой? Иначе зачем было бы тащить сюда эту, как ее… «О'Болонь»?
Кусичек, уже успевший выбраться из ее кармана, прыгнул на пол и ринулся куда-то за бочки.
— Эй, погоди! — испуганно крикнула Орланда ему вдогонку.
Какое там. Только ушастого и видели. Никак учуял что-то вкусненькое.
У Орланды и самой голова закружилась от одуряющих запахов. Хапнула рукой наобум, что оказалось поближе.
Кольцо колбасы.
— Ой! — обрадовалась.
— Ох!!
Это уже по поводу изрядного шмата сала, лежавшего бок о бок с тазиком, доверху наполненным колбасами.
— Ах!!!
Так приветствовала пирамидку из сырных кругов.
Да в этаком бастионе она и сама бы не прочь посидеть хоть целый год в затворе, обороняясь от легиона демонов. Как отцы-отшельники в пустынях, о которых читала послушницам матушка Кезия. Святой Антоний там или Иероним.
Ну, первым делом нужно наесться до отвала. Прямо на месте.
— Вку-усно-о-о…
— Ага! — согласился кто-то рядом.
Юная обжора чуть не подавилась куском пряной жирной колбасы, засунутой в рот одновременно с ломтиком острого сыра.
— Я больше не бу-уду! — на всякий случай заревела она. — Это в первый и последний ра-аз!
— Так я тебе и поверил! — насмешливо сказали в ответ скрипучим мужским голосом.
Мужским?! Как же это?! В женской-то обители! Вор! Насильник!! Душегубец!!!
— Дя-а-де-энька! Не надо! У меня нет ничего. Я хорошая-а!!
— А я ж разве говорил, что плохая? Только и усомнился, что впервой этим занимаешься. Что я, не видел, как ты давеча пять пучков салата с огорода снесла? А до этого, на прошлой неделе, два яйца из птичника слямзила. А десять дней назад…
— Боже Создателю, Матерь Богородица! Да что же это? Да кто же?..
— Но ты не бойся, — проскрипели из-за бочонка. — Я не выдам. Зачем мне это?
— А вы кто? — шмыгнула носом проказница, не вполне доверяя странному голосу.
— Лешие мы, — ответили просто. — Ну, сатиры. По-вашему, бес…

Орланда никогда бы не подумала, что она способна так орать. От собственного крика у нее самой заложило уши. А с потолка даже штукатурка посыпалась.
— И чего бы это я вопил?! — обиделся голос. — Другая б на ее месте от счастья рыдала, что ей такая честь выпала. Ведь не хухры-мухры, а сам лесной князь пожаловали. А она…. Эх вы, люди. Вон, твой дружок и то любезнее.
Сначала из полумрака вынырнул Ваал, почему-то висящий в воздухе, локтя в полтора от пола. Вид у кусика был довольный и умиротворенный.
Следом за ним явилась несуразная человеческая фигурка. Толстенький голый мужичок, густо поросший шерстью.
Девушка стыдливо зарделась. Ей еще в жизни не доводилось видеть обнаженных мужчин. Только на фресках да в виде статуй.
Хорошо хоть еще, что чресла легкой повязкой прикрыл, негодник.
— Изыди, враг рода человеческого! — торжественно прорекла послушница, осеняя демона размашистым крестным знамением.
Из житий святых она знала, что это самое первое средство для изгнания бесов.
— Но прежде Ваала оставь! — спохватилась.
Первое средство не подействовало.
Хм. Это, наверное, потому, что она грешница и маловерка. Нужно будет всенепременно сходить на исповедь. Сегодня же. И во всем покаяться матушке-настоятельнице. И торжественно пообещать, что больше никогда, ни при каких условиях, ни-ни… Пальцем не прикоснется к неположенной уставом снеди.
Чем бы это его еще огреть?
Вот ведь, стоит, ухмыляется щербатым ртом. Урод рогатый!
Конечно, если быть откровенной до конца, то и не совсем урод. Обыкновенный такой неказистый мужичонка, рыжий, с торчащими во все стороны вихрами, конопатый и курносый. И рога не такие уж и большие, как в свитке настоятельницы намалевано. Даже, наоборот, махонькие. С ее мизинец. И хвоста козлиного с кисточкой нет. Вот и верь после этого книжкам.
— Ты стой себе, стой на месте! — прикрикнула дева-воительница, заметив, что бес переминается с ноги на ногу, как бы готовясь к прыжку. — Я еще не придумала, какой каре тебя подвергну!
— А без этого никак нельзя? — поинтересовалось чудище. — Без кары?
— Нет! — отрезала категорично.
Когда еще представится случай совершить подвиг во имя веры?
— Слышь, дочка! — заскрипел сатир. — Может, разойдемся полюбовно? Ты меня не видела, я тебя не видел. Как-никак одним и тем же промышляем.
Ничего себе!
— Ты меня с собой не ровняй! Я, между прочим, чужого не ворую. Это и так все наше, монастырское! Так что…
Вот оно. Нашла. Нет более мощного оружия против чертей, чем святая вода. Только чем бы ее зачерпнуть?
— Ну, перекантовался я у вас месячишко-другой, — продолжал канючить рогатый. — Так ведь никому порухи не было. Истощал, оголодал малость за время дальнего странствия. Вот только котомочку ветхую харчишек соберу и дальше отправлюсь.
Пнул ногой объемистую торбу, лежавшую у его ног.
«Вот, и копыт нет. Врут, все врут в книжках!»
— А далеко ли путь держишь? — разобрало любопытство Орланду. — И откуда?
— Ой, да сами мы не местные-э, — загнусавил мужичок. — Идем-бредем из дале-ока, из самой Куявии. Послан от обчества ко святым местам. В самые Дельфы. Припасть к ключу-у Кастальско-му, испросить судьбу-долюшку у оракула. А то тяжко там стало. Последние времена настают. Гонят нас отовсюду твои единоверцы, дочка. Князь Велимир совсем осерчал. Лютым зверем по своим владениям рыщет, бесов искореняя…. Особенно ж сдурел, когда дочка его, Светланка, из заморских краев воротилась. В аккурат, у вас в городе и гостевала.
Леший тяжело вздохнул:
— Мы ж, князья лесные то есть, никому худа не творим, за живностью присматриваем вот, — и любовно погладил разомлевшего у него на руках кусика. — А чей-то ты делаешь? — подозрительно зыркнул он на Орланду, прервав свои жалобы.
Девушка как раз начала сооружать метательный снаряд страшной убойной силы.
Пока заморский гость разглагольствовал, она разыскала горшочек подходящих размеров. Вычистила его от находившегося там смальца, который пришлось наскоро употребить (не пропадать же этакому добру, в самом деле). Бочком-бочком приблизилась к вожделенным кадкам и уже успела вытащить из одной туго сидящую затычку…. И тут была поймана на горячем.
— Э-э-э, — заблеяла испуганной козой Орланда. — Э-э-э…. Пить что-то захотелось.
— Да уж, — кивнул бес— Колбаска больно перченая. Ты сделай милость, девуля, и мне чуток плесни.
— Ой, да пожалуйста!
Нацедив полный горшочек воды, Орланда сунула его прямо под нос лешему. Тому пришлось выпустить из рук Ваала, который нехотя покинул насиженное место. Степенно пригладив усы, сатанинское отродье принялось хлебать «угощение».
— Во имя Христа-искупителя! — вытянула руку разящим копьем и ткнула пальцем в бесовскую харю. — Сгинь, сгинь, рассыпься!!
Вот сейчас он окутается дымом, потом вспыхнет синим пламенем и исчезнет. Отнюдь.
— Ух ты! — восхитился чужак, вылакав содержимое горшка. — Давненько такого пива пробовать не доводилось! Сами варите аль привозное?
«Пиво? Какое еще пиво?! Откуда здесь…»
Выхватив из Сатаровых лап сосуд, послушница снова наполнила его жидкостью из бочонка и одним махом проглотила. Даже понюхать не догадалась для порядка, до того была ошеломлена словами врага Христова.
Совсем не вода! Горькое, невкусное. Словно пережаренных зерен нута пожевала.
Ну матушка Кезия! Ну выдумала! Хм. Святая вода! Ха.
— Ха-ха-ха! — залилась девушка дурковатым смехом. — Хи-хи-хи!
— Ты что, никогда пива не пробовала? — донесся как из тумана скрипящий голос.
— Нет, ик, не проб…вала, ик!
Перед глазами все плыло, двоилось.
Заботливые руки подхватили ее под локотки, помогли прилечь.
— Отдохни, детка, отдохни, — ласково гладили Орланду по головке. — С голодухи да с непривычки это бывает.
Отяжелевшие веки девушки смежились…

— Да говорю же вам, что это был бес! Сатир! Леший!
— Да-да! — согласно кивала матушка Кезия, но по ее прекрасным глазам было видно, что она ни на медный асс не верила россказням проштрафившейся послушницы. — Конечно.
— Ночью меня разбудил какой-то подозрительный шорох, — вдохновенно врала Орланда. —Когда вышла во двор, чтобы посмотреть, что к чему, то увидела, как в сторону кладовых крадется кто-то подозрительный. Я пошла за ним. Гляжу, а он взломал дверь и грабит. Кричу: «Стой, мерзавец!» Он рожу поворотил, ан не человек это вовсе, а бес! Здоровенный, с рогами, хвостом, копытами. Ну, точь-в-точь как в вашем, матушка, свитке нарисован. Вот он морок на меня и навел. Слаба я еще, чтобы с нечистой силой тягаться. Вот постриг приму, тогда…
— Врет она все! — перебила ее карга Деянира. — Вот крест святой, врет! Небось, мерзавка, сама замок и сломала. Набила брюхо, напилась и заснула. Утром обхожу с досмотром кладовые, глядь — непорядок. Дверь открыта. Я туда, а там — она! Покарайте ее, матушка, покарайте нещадно. Чтоб другим послушницам неповадно было!
— Это ж виданное ли дело? — подхватила и сестра Сусанна. — Наплевала на Пост! Нарушила запрет! Согрешила против святых заповедей! Неблагодарная! Мы ее, понимаешь, приютили, когда младенцем несмышленым на пороге обители в корзинке нашли. Семнадцать лет поили-кормили, одевали-обували. А она за всю нашу заботу черной неблагодарностью отплатила! Покарать! Непременно покарать!
— Да-да, —лучились холодным сиянием глаза настоятельницы. — Конечно…

Глава 3. ЗАПАДНЯ

Бывать прежде в этом районе города ей как-то не доводилось.
Поди найди в невероятном скоплении многоквартирных доходных домов-инсул, частных жилищ, лавочек, лавчонок, таверн и закусочных этого самого «Буйного кабана». Не спрашивать же прохожих, в самом деле. Зачем привлекать к себе лишнее внимание?..

…Для матери — Ора, а в минуты раздражения — Орлашка, для близких друзей и мужа — Дина, или Динка-Льдинка, для товарищей по оружию — Ласка.
Для горожан и посторонних — воительница славного Сераписского легиона наемников, амазонка, имеющая все положенные солдату оного соединения привилегии. Как-то: право поселиться в городе после увольнения (если увольнение не проистекло из-за какого-то позорящего поступка), судиться судом чести легиона по всем делам, за исключением убийства, разбоя и воровства, право входить с оружием в ратушу и так далее.
Что и говорить, войско, где она служила, было знаменито и пользовалось уважением если и не во всем мире, то в весьма большой его части. Наемники из Сераписа, в отличие от большинства своих коллег, не устраивали драк и грабежей в городах, которые защищали, не учиняли забастовку среди войны, требуя повышения жалованья, и, главное, не были склонны переходить на сторону врага, пообещавшего заплатить больше.

Легион этот действительно был славным воинством.
Примерно лет семьдесят или около того назад произошла очередная великая смута, начавшаяся с того, что Атаульф Клавдий Безумный окончательно сдвинулся.
Тогдашний август Птолемей Сорок Третий Минуций Кроткий (двоюродный дед нынешнего, в то время пребывавшего в почетной ссылке в посольстве при персидском дворе), следуя советам придворных, старался умиротворить разбушевавшегося отпрыска старинных родов, уступая его требованиям и под конец назначив проконсулом всех аллеманских земель.
Но в конце концов его «чудачества» вывели из себя даже добрейшего старика, и он отправил в славный город Колония-Агриппина своих уполномоченных с посланием, где выразил «патрицию Атаульфу Клавдию, своему возлюбленному родичу» высочайшее порицание.
В давние времена, говорят, получив подобное послание, люди вскрывали себе вены или выпивали добрую чарку цикуты.
Но Атаульф, к тому времени окончательно съехавший с катушек, поступил по-другому.
Прямо в приемном зале своего дворца он при всех справил большую нужду на мраморный пол, а потом подтерся императорским эдиктом. После чего еще и разорвал его пополам и швырнул обрывки в лицо оторопевшим послам, заявив, что если, мол, старому ослу Минуцию хочется воевать из-за этой грязной бумажки, то Атаульф, так и быть, доставит ему это удовольствие.
Не успели послы выехать из города, как рехнувшийся проконсул объявил о создании Великой Аллемании, которая должна сменить одряхлевшую будто бы и прогнившую до печенок Империю.
И началось такое, чего в истории не было никогда и нигде. Разве что в Чжунго (где богдыхан, зарезавший меньше миллиона своих подданных, считается слабаком и слюнтяем).
Для начала Атаульф приказал повесить всех высших жрецов Одина, поскольку они-де все сплошь продались Александрии. Затем втрое повысил налоги. После чего объявил набор в легионы.
Депутация трех сотен богатейших купцов Аллемании явилась к нему с нижайшей просьбой прекратить безумие, ибо от разрыва с Империей будут великие убытки для торгового и ремесленного люда.
Разъяренный царек приказал немедленно принести их в жертву Одину.
Свеженазначенный верховный жрец встрял с возражениями: дескать, человеческие жертвы отеческим богам дело, конечно, хорошее, но в древние времена, до их запрета, великому северному богу приносили самых доблестных вражеских воинов, а тут каких-то торгашей.
Атаульф немного подумал и помиловал купцов (правда, предварительно обобрав до нитки). Однако решил, что негоже богу оставаться без обещанной жертвы. А кто будет больше угоден Одину, чём его собственный верховный жрец?
Пришлось тому отправляться в храм и руководить собственным закалыванием на алтаре…
Одним словом, он безумствовал не хуже какого-нибудь Коммода Узурпатора, с той только разницей, что над тем смеялись, а на этот раз плакали. И если половина аллеманов бодро маршировала, вопя: «Слава Атаульфу, отцу нашему!» и воздвигая на собранные деньги статуи оскаленного волка — родового животного вождя, то вторая половина по аллеманской трезвости ума предвидела, что ничем хорошим это всё не кончится. Многие бежали куда глаза глядят, бросая нажитое добро. Таких стали ловить на границах и загонять в трудовые легионы, строившие дороги и добывавшие руду.
Потом Атаульф обвинил во всех бедах мира иудеев и почему-то куявцев с артанийцами и приказал казнить всякого, кто осмелится сказать хоть слово против него. Наконец, загнав всех, кто попался под руку, в казармы, двинул собранную таким путем армию на запад и юг, в Галлию.
Позднее историки издевались, дескать, ну что могло получиться у ушибленного по голове сифилитика? (Выяснилось, что в молодости он в каком-то притоне подцепил заморскую болезнь, разъедающую мозги, а сверх того, пьяный грузчик слегка контузил его пивной кружкой.)
Но в то время жителям Империи от Рейна до Мелькартовых столпов было не до смеха.
Ведь хотя сам Атаульф в воинском деле ничего не понимал, но его армией командовал один из величайших полководцев писанной истории — бургундский дукс Теодорих Вальдштейн.
План его был прост и гениален. Не отвлекаясь на второстепенные бои, двинуть армию к Серапису, рассекая империю надвое и отрезая запад от востока, а затем, посадив отборное войско на корабли, плыть в Египет, обороняемый всего тремя преторианскими легионами.
В двух сражениях прорвав линию обороны, которую спешно воздвигли стянутые на Рейн войска британцев, франков и кельтов, ландскнехты Теодориха беспрепятственно прошлись до самого Срединного моря, оставляя позади себя лишь трупы и развалины.
Все решили, что Серапису пришел каюк: стены его не ремонтировались уже лет как двести, а из защитников имелась лишь когорта морской пехоты, стоявшая тут для борьбы с пиратами.
И еще в городе были наемники, ибо Серапис издавна был местом сбора их отрядов и именно туда отправлялись те, кому были нужны храбрые вояки, готовые сложить голову за деньги. Собралось их примерно так тысяч двадцать — двадцать пять: как раз в Янтарном море и у бриттских берегов назревали большие неприятности с норманнами, и купцы собирались подстраховаться. И нашелся среди готовых уже бежать куда глаза глядят отцов города один, Биберий Трималхион, который и предложил нанять этих людей для того, чтобы остановить Теодориха. Над ним сначала посмеялись. Что свирепым воякам, сокрушившим легионы всех западных провинций, кроме иберийских (там их просто не было), какие-то наемники. Потом даже поговаривали, что магистрат просто намеревался выиграть время, чтобы, пока аллеманы будут резать наемный сброд, успеть погрузить на корабли добро и семьи и отплыть прочь. Сами наемники тоже не были простаками и понимали, что к чему. Но кроме этого, они хорошо представляли, что случится с богатым и мирным городом, когда на его улицы ворвутся озверевшие тевтоны. И, проявив вообще-то редко свойственное им благородство, согласились оборонять Серапис за обычную плату, хотя Теодорих присылал к ним своих людей, предлагая сохранять нейтралитет и обещая не трогать их в таком случае. В тридцати милях от города, в безымянной дотоле, а ныне знаменитой далеко за пределами Сераписа Долине Костей и произошла ставшая знаменитой Трехдневная битва. Там полегло пять шестых всего наемного войска, не отступив и не пропустив врага к вратам чужого, в общем-то, города. Подсчитав понесенные потери, Вальдштейн приказал повесить всех уцелевших офицеров рангом выше тысячника и повернул назад. Ему, в довершение всего, пришлось отступать тем самым путем, который он прошел перед этим. По разоренной бравыми ландскнехтами местности, где и воронам с волками было мудрено прокормиться.
Эта битва и стала началом конца и самого Теодориха, и Атаульфа, и скороспелого Аллеманского королевства. Как потом написали хронисты, собственно в Долине Костей был развеян миф о непобедимости аллеманов. Именно с той битвы и началось падение их державы, которой будто было суждено стоять тысячу лет.
Когда спустя год имперские солдаты ворвались в колонский дворец великого вождя всех аллеманов, Атаульф, оставленный приближенными, заканчивал очередную речь, которую предполагал произнести при падении очередной столицы. Кажется, это была Кадута — тогдашняя столица Зембабве. (Подобных речей бесноватый патриций заготовил впрок штук пятьдесят.) И пришлось одного из самых кровожадных злодеев современности отправить не на суд и казнь, а в заведение для скорбных умом, при храме Эскулапа, где он и умер через пять лет, доставая служителей вопросами, нет ли вестей от войска, которое он отправил на завоевание спутника Геба — Селены?
Империя, как это бывает, не слишком щедро вознаградила своих спасителей: командирам наемников посмертно дали титулы нобилей, словно в насмешку указав, что титулы пожизненные и по наследству не передаются.
Но зато горожане не забыли, кому обязаны тем, что сохранили головы на плечах.
Всем уцелевшим наемникам было даровано гражданство Сераписа и пожизненное освобождение от податей. Более того, аналогичные права получили и семьи погибших, которым было предложено приехать в город и поселиться там, причем им безвозмездно выделили пустовавшие после эпидемии холеры дома.
Так и возник Сераписский легион вольных воинов.

Среди двадцати тысяч солдат, значившихся по реестру в легионе, женщин-воительниц насчитывалось чуть меньше тысячи.
И среди них попадались всякие.
Например, Хильдур — огромная, ростом в семь с половиной футов свейка, опцион (подсотник) панцирной пехоты, да не простой, а ударной центурии. Ее топор обычный вояка мог поднять только двумя руками. Или Смолла Смолёная — командир когорты метателей огня, носящая несъемно шелковую полумаску, чтобы скрыть глубокие ожоги на лице.
Но основная масса слабого пола, выбравшая так или иначе для себя военную карьеру, была из того же разряда, что и Орландина. Легкие пехотинцы, егеря, лучники (даже не арбалетчицы — стрелометы были оружием тяжелым и требовавшим немалой физической силы). И, конечно, прознатчики. Три десятка, возглавляемые приемной матерью Ласки, Сэйрой.
Матушке было много годков — пятьдесят или около того. До этих лет доживают отнюдь не все женщины. Сколь много их помирает, рожая мужу седьмого или десятого ребенка! А уж подавно — далеко не все воины.
Она не рассказывала ни про то, где родилась, ни про юность, ни о том, как стала наемницей. На все расспросы о ее родителях односложно отвечала, что те давно умерли и вообще детство помнит очень плохо. А на вопросы о том, почему стала воительницей, ответила только раз, будучи крепко выпившей и наскучив приставаниями маленькой дочери.
Зло и одновременно горько усмехаясь, сказала, что случилось это с ней, потому как на всякой войне прежде всего горят три вещи: хлеб на полях, лачуги бедняков и девичья честь.
А потом вдруг расплакалась.
Одинокая, уже далеко не молодая воительница подобрала Орландину на дорогах войны. Как признавалась сама, чтобы было кому скрасить последние годы ее жизни.
По словам старой Сэйры, она нашла девочку на Эсторской дороге, когда ее отряд отступал вместе с беженцами из стертой аварами с лица земли Виенны.
Было малышке годика полтора, и ничего, кроме нескольких слов, вроде «мама», «тетя», «хлеб» да своего имени, она не выговаривала.
Только это имя, странное, нездешнего звучания, да еще медальон старого серебра с аметистовым узором и непонятными письменами — вот и все, что оставили ей неведомые родители.
Иногда, нечасто, Орландина пыталась вспомнить, что было до того. Но, как ни старалась, не могла. Словно заколдовал кто-то…

…Ага, вот, кажется, и искомый зверь.
На вывеске одного из заведений, приютившегося в полуподвале четырехэтажной инсулы, была неумело нарисована животина, лишь отдаленно напоминавшая грозного секача. Вокруг оскаленной морды, выставившей огромные клыки, вилась надпись на латыни и отчего-то на священном языке.
«Какой же умник постарался?» — хмыкнула девушка.
Неужели в это место забредают люди, разбирающиеся в иероглифах? Сомнительно.
Спустившись по ступенькам «Буйного кабана», Орландина огляделась.
Сразу было видно, что заведение это относительно приличное. Во всяком случае тут никто не предложит обменять жизнь на кошелек и не потащит случайно забредшую сюда женщину на задний двор, на ходу сдирая с нее юбку.
Народ в таверне сидел самый разный: моряки, дровосеки, возчики.
Кое-где за столиками играли в кости, в «три скорлупки» и даже в «88 карт» — мода, уже на памяти Орландины принесенная моряками из далекой Чжунго. Вначале карты были такие же, как и у раскосых кхитаев. С обряженными в длинные халаты мандаринами, похожими на кроликов дамами с дурацкими прическами, драконами и единорогами-цилинями. Теперь же появились и местные варианты — с пиратами, легионерами, цезарями, квесторами, магами. И даже и такие, где изображены разные знаменитые красавицы-царицы, вроде Боуддики Эйринской или Клеопатры Великой. Причем показаны они были в совершенно неприличном виде, безо всего.
Устроившись за столиком, девушка щелкнула пальцами, и хозяин появился как из-под земли.
— Вина, пива, мяса отважной воительнице? — осведомился деловито. — А может, водочки?
Она помотала головой.
— Кофе.
— Один кофе? — Трактирщик был явно разочарован.
— Да, один, натуральный, без цикория, — повторно разочаровала его Орландина и, решив чуть подсластить пилюлю, добавила: — С коричными сухариками.
Через минуту миловидный юноша-слуга принес ей небольшую чашку кофе, благоухающего свежеподжаренными зернами, и большой стакан холодной воды, которой полагалось этот кофе запивать.
В фаянсовом блюдце горкой лежали припудренные толченой корицей ячменные сухарики.
— Уважаемая больше ничего не желает? — вежливо поклонился парень. — Есть отличное ирландское виски…
Она невольно поморщилась. То, как молодой человек назвал Эйрин, изобличило в нем аллемана или, того хуже, какого-нибудь датчанина. Прямо-таки просится на язык: «Понаехали тут!»
Одернула себя — ведь, если вдуматься, про нее можно сказать то же самое.
Впрочем, она ведь не кто-нибудь, а воин славного Сераписского легиона наемников. Это уже немало значит.
— Обойдусь, — бросила ожидающему ее решения половому.
И, расслабившись, начала потягивать кофе, между прочим, оказавшийся, против ожидания, не таким уж плохим. Наверное, из самого Аунако привезли, из-за Океана.
За соседним столиком пристроились несколько немолодых мужиков со знаками цеха мясников. Поглощая буйволовый окорок, они вспоминали бурное прошлое.
Орландина прислушалась, в удивлении приподняв брови. Дядьки говорили о Большом Карфагенском бунте, который приключился лет за десять до ее рождения. Тема для публичных разговоров неуместная. Из тех, за которые можно схлопотать пару месяцев отсидки в Гладоморне.
— А вот, помню, когда вешали адвокатов… — сыто рыгая, цедил один из них, вгрызаясь в дымящееся мясо.
Девушка усмехнулась про себя.
Ее приемная мать участвовала в «восстановлении законности и порядка» в Новом Карфагене — так это называлось — и кое-что порассказала насчет всех тех старых дел.
— Добрый день, Ора, — прозвучало вдруг у нее за спиной. — Не скрою, я удивлен…
Обернувшись, Орландина узрела тщедушного немолодого священника в бело-коричневой сутане, с крестом святого Симаргла на груди.
— Ты, в этом месте и в таком одеянии! Ужас! Куда только матушка смотрит?! — Дедок всплеснул руками и закатил очи горе. — Я, конечно, принадлежу к другой конгрегации, которая враждебна вашей, и не вмешиваюсь в вашу жизнь! Но все же, на правах старшего, я вправе…
Амазонка потрясла головой, отгоняя тягостное недоумение. Она частенько поминала святого Симаргла, но это не причина, чтобы какой-то незнакомый жрец учил ее жить! А главное, при чем тут ее матушка? И, кстати говоря, чем ему не нравится ее одежда? Она, между прочим, оделась в свою лучшую жилетку с разноцветными ромбами! Да, согласна, женщина в штанах — даже для Сераписа зрелище необычное. Тем более таких, как у нее, — широких шароварах куявского фасона (как выразился про них один из ухажеров, Серко, «шириной с весь Эвксинский Понт»). Ну. так что с того?
Старая Сэйра, бывало, ругала дочку за внешний вид, но разве что за непорядок в одежде, а не за то, что именно она надевает. Крупная размолвка случилась только один-единственный раз — когда она, в возрасте тринадцати лет, решила напялить на вечеринку блузку дешевого желтого шелка, выпрошенную буквально со слезами у дочери соседа-седельщика, короткую настолько, что заканчивалась даже не на талии, а прямо под грудью.
— Уважаемый, что-то не припомню, чтобы нас знакомили, — с наибольшим сарказмом, на какой только была способна, заявила Орландина. — Но вот что я вам скажу… — И сквозь зубы процедила:— Отвянь, длиннорясый… Не про тебя товар.
Он оглядел ее — на этот раз с откровенным страхом, как будто у нее выросли рога и хвост, и, покачав головой, покинул трактир. Лишь жалобно зазвенели монеты в кружке для подаяний, свисавшей с его пояса.
Прознатчица с недоумением смотрела ему вслед.
Запоздало подумала, что, может, зря обидела хорошего человека, да еще вроде как маминого знакомого.
Надо будет расспросить матушку Сэйру насчет приятелей-священников, а заодно — навестить ее.
Да, прямо сегодня вечером, когда закончит работу, и зайдет.

Шло время. Никто не появлялся. Кофе был давно выпит, и давешний подавальщик несколько раз неторопливо проходил мимо ее столика. В тавернах было не принято сидеть просто так.
Когда юноша прошествовал в очередной раз, она небрежным жестом подозвала его и, бросив мелкую монету, заказала кружку самого дешевого пива.
Сдув пену с кружки, слегка пригубила бурый франкский бриттер — редкостная гадость. Не то что куявское. Ну да пить его она не собиралась. И мстительно подумала, что этот сестерций она нарочно, из принципа взыщет с Захеса дополнительно.

Сказать откровенно, курьера Орландина проморгала.
Вроде шел к стойке очередной посетитель, парень с бегающими глазками, на лице которого не было ничего, кроме желания пропустить стаканчик.
И вот он резко изменил траекторию движения и уселся напротив нее.
— Привет, — поздоровался, — я за товаром. Это тебя, что ли. старый крыс прислал? Я ведь не сразу и. признал тебя.
Она непроизвольно улыбнулась. Лицо собеседника тоже показалось ей смутно знакомым. Может, и виделись когда в конторе Захеса. «Старый крыс» было довольно точным определением коротышки.
Посыльный оглядел Орландину так и сяк:
— Ну и вырядилась ты, девица, просто полный отпад! И как тебе только матушка позволила?
Какое-то смутное подозрение возникло в душе Орландины, возникло и сгинуло. Она по-прежнему никак не могла вспомнить, где пересекалась с этим нагловатым парнем, от которого за версту разило Нахаловкой, но мало ли? Всякую шваль помнить — никаких мозгов не хватит. Но вообще-то странно: чего они все сегодня цепляются к ее тряпкам?
— Не, а тебе идет, — осклабился курьер щербатым ртом. — Самое то!.
— Слушай, друг, давай-ка делай то, зачем пришел, и разбежались! — не давая ему разразиться потоком грубых комплиментов, за которыми обычно следует предложение погулять где-нибудь за городом в лесочке, оборвала его Орландина. — У меня времени нет.
При этом продемонстрировала вынутый из-под жилетки сверток, переданный ей Захесом.
— Ну как есть воительница! — не слишком понятно ответил парень, еще шире ухмыльнувшись. — Ладно, как скажешь!
Из висевшей на поясе сумки он извлек объемистый кожаный мешок, а из него — аккуратный сверток, тут же перекочевавший под столом к Орландине. Та крепко ухватила его, намотав завязки из прочных кожаных ремешков на запястье.
«Что-то он тяжеловат для бумаг!» — слегка встревожилась девушка.
— Ну, пока, амазонка, глядишь, свидимся, — бросил, мазнув ей по груди и шее откровенно похотливым взглядом.
Спустя несколько мгновений он уже исчез.
Встав и сунув оставшиеся сухарики в карман, тронулась в путь и Орландина.
Теперь путь ее лежал в другое место, где нужно было отдать векселя, — в инсулу «Три кашалота». И скорее бы покончить с этим делом!

Хвала богам, идти было не слишком далеко. Полчаса пути переулками Северной стороны, и вот, полюбовавшись памятником Астериксу и Обеликсу — двум телохранителям Цезаря, вынесшим тело своего господина из сената, а перед этим прикончившим всех его убийц, Орландина подошла к парадному входу «Трех кашалотов», что стояли на площади имени отважных галльских героев.
Смутная тревога не отпускала девушку. Вообще-то местечко это, как и то, где произошла ее предыдущая встреча, не пользовалось самой доброй славой, что называется, было с душком.
И пожалуй, с Захесом она больше связываться не станет. Уж больно сомнительного свойства делишки. Может, стукнуть на него центурионам? Те не любят, когда вокруг легиона начинают крутиться всякие подобные личности. Репутация, она тоже чего-то стоит!
Войдя в вестибюль, отделанный черным дубом, Орландина направилась к привратнику, сидевшему за такой же дубовой, на века сколоченной стойкой.
— Привет, — небрежно бросила она. — Я ищу Адраста.
Полусонный страж окинул рыбьим взглядом.
— Первый этаж, дверь в конце коридора…
Постучавшись в указанную дверь, Орландина переступила порог. Неопределенное, но неотвязное чувство опасности назойливым комаром зудело у нее над ухом, однако отступать было поздно.
Да и что, в самом деле, тут могло ей грозить? Хотя, признаться, зрелище компании, собравшейся в комнате, не прибавило ей оптимизма.
С полдюжины человек, на вид вроде обычные горожане, но вместе с тем какие-то темные, нехорошие.
«Если это купцы, то я — жрица Весты…» — промелькнуло у нее в голове.
Единственным, кого она тут узнала, был человек, при виде которого Орландине стало неуютно.
Это был Мачо Пикчу Быкобойца.
Он приехал в Серапис лет пять назад и быстро прославился своей неимоверной силой, с помощью которой и зарабатывал на жизнь, выступая в легальных и подпольных турнирах борцов (вторые отличались от первых лишь тем, что ставки были выше, а трупов после них выносили куда больше). Уже давно его не выпускали на ринг иначе, как против двоих сразу, а то и против троих. В промежутках он подрабатывал телохранителем, а заодно вышибал долги из тех, за кого не мог подписаться кто-нибудь из авторитетных деятелей «ночного мира» города. Кличку свою Мачо Пикчу получил потому, что обожал рассказывать, как в родных краях, где-то чуть ли не за Океаном, выступал в гладиаторских боях с животными, особенно полюбив сражаться с быками, которых убивал одним ударом кулака (и в это можно было легко поверить). Вполголоса поговаривали о том, что на его совести не одна загубленная жизнь.
— Я от Захеса! — хрипло молвила амазонка. — Должна передать кое-что Адрасту.
— Ну я Адраст, — представился один из присутствующих, со вполне бандитским шрамом на шее. — Заждались-заждались… Давай сюда, что ли, дева-воин…
Усилием воли Орландина остановила руку, машинально готовую лечь на эфес палаша. В таких ситуациях главное — не показать, что боишься, не демонстрировать своей неуверенности, ибо люди определенного склада чуют чужую слабость, и тогда пиши пропало — вцепятся, как шакалы в подранка.
Расслабленным жестом протягивая сверток Адрасту, она как бы невзначай остановилась так, чтобы окно оказалось сразу за ее спиной. При этом изо всех сил делала вид, что поглощена изучением стоявших тут же на столе напитков и закуси.
— Стакашку не нальете? — осведомилась.
— Погоди. — Адраст внимательно изучал пакет. — Сначала дело. Хм, — с недоверчивой миной взвесил он груз на руке, — а чего так много?
— Откуда мне знать? — пожала плечами Орландина. — Я внутрь не заглядывала.
— Ну добро. При тебе вскрыть или как?
— Давайте, — кивнула девушка. — А то разное бывает: потом еще скажете, что там чего-то недоставало…
Буркнув под нос что-то вроде: «И что он тут навертел», Адраст порвал завязку, встряхнул сверток и замер, издав что-то похожее на тонкий писк.
Пакет выпал из его рук, и амазонка автоматически подхватила его, продолжая пялиться на поверхность стола, куда просыпалась часть содержимого.
Третий или четвертый раз за всю недолгую жизнь Орландина на себе ощутила, что столь любимые сказителями и певцами слова о замершем сердце, оледеневшей душе и остановившемся в испуге дыхании — не выдумка.
На столе аккуратной пирамидкой высилась горстка мелких, похожих на пыль синевато-зеленых кристаллов…
Почти минуту все присутствующие, не отводя глаз, созерцали эту картинку. Затем уставились друг на друга.
— Да вы чего… — первой пришла в себя прознатчица.
«Всю требуху этому шакалу Захесу на рыло намотаю!»
И тут громовой удар сотряс двери «Трех кашалотов», за чем последовал лязг стали, многоголосые вопли, истошный женский визг.
— Всем стоять, стража магистрата!! — прогремел не знающий пощады голос.
— Продала, сука!! — взревел Быкобойца, отшвыривая с дороги стол вместе с кем-то из некстати подвернувшихся под руку сообщников.
Изо всех сил оттолкнувшись ногами, Орландина сделала обратное сальто, головой врезавшись в жалобно хрустнувшие пластинки слюды.
Уже во дворе, перекувыркнувшись на месте, вскочила и, не раздумывая, подлетела к забору. Грохот в только что покинутом помещении, крики и перекрывающий все жуткий рев обезумевшего от ярости Мачо Пикчу подсказал ей, что она убралась очень вовремя.
Перепрыгивая на ту сторону забора, на захламленный дворик ветхой халупы, девушка на какое-то мгновение успела зафиксировать то, что осталось за ее спиной: мечущиеся в окнах второго этажа фигуры в синих куртках стражи и застрявшего в окошке Быкобойцу, из груди которого на целый фут высовывалось острие пики.
А затем полыхнуло багровым и, выплюнув облако черного дыма, зашипела гигантская змея.
«Дикий огонь! Нет, ну что за денек?!» — подумала девушка, когда ее ноги коснулись земли с другой стороны забора.
И лишь тогда она обратила внимание, что по-прежнему сжимает в руке проклятый сверток…

…Род людской издавна привык себя одурманивать.
Уж таково свойство человека, что не может он прожить, чтобы время от времени не употребить чего-то, что затуманит разум, который только и отличает его от бессмысленного животного, и хоть слегка к сему животному приблизиться.
Хотя как сказать, ведь и сами животные не чужды этого. Взять тех же обезьян (как говорят просвещенные люди, вроде вендийских браминов и ахайских философов, обезьяны состоят с людьми в весьма близком родстве). Рассказывают, что в землях черных людей мартышки набивают дупла баобабов подгнившими фруктами, замуровывают их глиной и через пару недель, взломав стенку, устраивают гулянку. Совсем как студиозусы в академии, тайком от профессоров и надзирателей варящие в своем общежитии бражку.
Иногда на эти бродильные чаны натыкаются слоны, и тогда и звери, и люди разбегаются прочь от весело вытанцовывающих гигантов.
Во всем мире люди знают толк в хмельном.
На берегах Срединного моря народ больше уважает вино, в Аллемании, бриттских землях, Эйрине и Норландии — пиво, в Троецарствии — медовуху.
Если хочется чего покрепче, то можно залить то же вино в перегонный куб, изобретенный премудрыми египетскими жрецами, или, если климат подходящий, выставить пойло на мороз, получив одинаково бьющую что по мозгам, что по ногам медовую или пивную «ледянку».
Есть и иные средства, по большей части предосудительные.
Артанийцы с куявцами вдыхают дым конопляного семени и пыльцы. Саклавийцы пробавляются мухоморным отваром, по примеру своих подданных — плосколицых самоедов из северной тайги.
Просвещенные римляне, ахайцы и египтяне с берегов Срединного моря делают настой черного мака в крепком вине. Вендийцы и парфяне вкушают сому, приготовляемую в горных монастырях по древним рецептам времен Атлантиды и Лемурии, от которой во сне улетают в другие миры. В Чжунго употребляют и то, и это, но больше всего уважают супчик из маковой соломки. В Заморских королевствах жуют листья какого-то горного кустика и сушеные кактусы, заедая грибочками. В Зангези и Конбо — кору дерева ихимба, от которой наливается силой тело и становится весело (правда, и то и другое ненадолго).
Все это (что раньше, что позже) губит здоровье, лишает разума и делает человека рабом. Рабом зелья и рабом того, кто это снадобье делает и продает.
Но нет ничего сильнее и опаснее «голубой пыли» с Авалонских островов. И ничего, что стоило бы дороже. Ибо дарит она видения блаженнее, длиннее и чудеснее, чем даже самая лучшая сома. Ибо быстрее прочего дает привычку, которую уже почти немыслимо перебороть.
Хроники гласят, что из-за пристрастия эйринских царей и нобилей к сине-зеленым кристаллам пал древний Эйрин.
Посему тем, кто был причастен к их изготовлению, распространению и употреблению, в новом Эйрине грозило зарывание в землю живьем, у кельтов — скармливание священным волкам, у свеев — утопление в кожаном мешке вместе с дохлыми крысами, а по законам Империи, отличающимся гуманизмом, — просто виселица.
В Сераписе того, кто продает или хранит «голубую пыль», лишали головы. Это при смягчающих обстоятельствах…

…На цыпочках прокравшись вдоль забора, девушка осторожно выглянула из-за поворота.
Переулок перегораживали четыре стражника с пиками наперевес, кроме того, у двоих были взведенные арбалеты, но Орландина вовсе не имела желания прорываться с боем и героически умирать.
Бесшумно отбежав шагов на двадцать, она перебралась через ограду и оказалась во дворике какого-то благонамеренного обывателя Среднего города.
Бренча цепью малость потоньше якорной, из угла к ней с рычанием метнулся здоровенный кобель, грозно раззявив клыкастую пасть. Но, увидев блеснувший в руке предполагаемой жертвы клинок, сменил рык на тихий визг и шустро убежал обратно. Видимо, хорошо знал, что это такое и что можно при помощи этакой штуки сделать даже с самой злобной псиной.
Это было и к лучшему: сражаться сейчас с кем бы то ни было она не хотела. Боевой задор постепенно отступал.
При всей своей решительности и боевом опыте она все же была простой восемнадцатилетней девчонкой и ее далеко не каждый день пытались прикончить знаменитые убийцы да еще заодно поджарить «диким огнем». А стражники охотились на нее вообще первый раз в жизни. И что дальше делать, она не представляла.
Еще этот треклятый пакет! Выбросить его здесь же, и вся недолга.
Уже и замахнулась было, чтобы выполнить то, о чем помыслила. Да передумала. Надо бы на досуге рассмотреть получше.
«На досуге!» — ухмыльнулась зло.
Знать бы, когда он теперь ей выпадет, досуг-то.
Перепрыгивая через заборы, пробираясь огородами, проскакивая переулками, Орландина отчаянно думала, что ей делать. И чем больше думала, тем противнее ей становилось.

Глава 4. ПОСЛУШАНИЕ

Орланда с опаской огляделась по сторонам.
Она недолюбливала это место. Чем-то зловещим веяло от старых мраморных и гранитных надгробий, обелисков, статуй, которые напоминали о том, о чем ей страсть как не хотелось думать. О смерти, вечности.
Вечность.
Бр-р. Прямо мурашки по коже.
А еще эта надпись при входе: «Memento mori».
Помни о смерти.
Хорошенькое дело! Еще и не пожила толком, а со всех сторон лишь и слышит о том, что нужно готовиться к переходу от бренного бытия к жизни вечной.
Впрочем, кажется, это самое предостережение следовало понимать как раз в том смысле, что нужно спешить жить. Наслаждаться каждой минутой своего земного существования. Ибо за гранью его уже ничего не будет. Так, по крайней мере, объяснила любопытной послушнице смысл Надписи покойная матушка Сибилла. Прежняя настоятельница, которая была до Кезии.
Вон и ее могилка. Скромная, без всяких надгробий и надписей золотом.
Кладбище, где хоронили умерших монахинь, находилось рядом со старым Городом Мертвых. Но не в одной с ним ограде. Естественно, ведь не могли же исповедовавшие веру истинную лежать на неосвященной земле рядом с язычниками. Да еще и мумифицированными. Грех-то какой! Сказано же: «Из праха в прах». Значит, нельзя издеваться над умершими и класть их следует прямо в сырую землю.
Обо всем этом рассказывала Орланде добрая Сибилла.
Девочка мало что понимала из повествований матушки, но согласно кивала и поддакивала. Когда к месту, а когда и невпопад. Старушка не журила ребенка за невнимательность, а только печально вздыхала и гладила сиротку по голове. А потом угощала, чем Бог и добрые люди посылали. То орешков каленых горсточку даст, то медовый пирожок, то сладких желтобоких груш.
Два года назад Сибилла умерла. Тихо скончалась во сне.
На ее похороны пришла чуть ли не половина жителей Сераписа. Причем христиан среди них было не больше десятой части. Орланда воочию увидела, как уважали ее наставницу люди. И не потому, что была она, как оказалось, знатного рода (на похороны прибыли личный посланник августа Птолемея и представитель Святого Острова). А оттого, что жила праведно, по заповедям Божьим и человеческим, не отказывая в помощи и слове добром никому, независимо от того, каким именем называл нуждающийся своего бога. При Кезии в обители воцарились иные порядки. Для приема бедных и просящих был отведен особый притвор. И сама новая настоятельница там показываться не любила. Так, иногда забредала по великим праздникам, чтобы подать малую милостыню. А большей частью общалась с патрициями, богатыми торговцами и чиновниками. Наверное, считала, что они сильнее, чем нищие, нуждаются в утешении и поддержке духовной. Сказано ведь, что «легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богачу войти в царствие небесное». Вот и необходимо сделать путь этот менее тяжким.
Особенно же сошлась с Газдрубалом, заместителем главы тайной полиции Сераписа. Центурион частенько навещал Кезию, обычно под вечер, и они уединялись в келье настоятельницы. А еще матушка окружила себя хорошенькими послушницами. Для услужения. В рукоделии там подсобить, за одеждой присмотреть, в термах мочалку или ковш с водой подать. Да мало ли какая работа найдется. Хотела было и Орланду к себе приблизить, Но что-то не срослось у них между собой. Никак не могла девчонка забыть Сибиллу. Дичилась, замкнулась в себе. А кому охота все время глазеть на кислую физиономию?
Вот и на этот раз. Призвала к себе в личные покои и назначила послушание за ночную провинность. Говорила слова странные, непонятные, . в глаза девушке не смотрела. Отвернулась к Жну. Словно и не с Орландой разговаривала.
Надень то, поди туда, отдай одно, принеси другое. Береги пуще глаз. В случае чего прячь и беги сломя голову.
Что за тайны непонятные?
И, главное, зачем весь этот маскарад?
Заставила переодеться бог знает во что. Нет, оно, конечно, забавно походить в том, во что обычные городские девчонки рядятся. Как на Орландин вкус, так новое платье ей ужасно шло. Будто на нее шили. Но все равно чувствовала она себя в нем неловко. Слишком открыта шея. И руки. Да и коротковато, так что щиколотки видно.
Хорошо хоть карманы большие. Есть куда пристроить верного друга-приятеля. Не сидеть же кусику взаперти, если представляется такой случай.
Прогулки в город послушниц до принятия ими пострига уставом обители особо не рекомендовались. Чтобы лишний раз не прельщаться мирскими соблазнами. Так что каждая вылазка в Серапис была для монастырских девчонок чем-то сродни награде.

Нет, до чего же все-таки здесь неприятно.
А сестра Иринея почти каждый день гоняет послушниц вдоль рядов старых могил для смирения духа. Вот-де, что остается от гордых и злонравных. Как будто смиренных и кротких не ждет та же участь.
Орланда уже наизусть знала все окрестные «достопримечательности».
Вон, например, обелиск над могилой Биберия Трималхиона, героя Трехдневной битвы. Скромный, без всяких излишеств.
Биберий скончался всего полвека назад. И, по правде говоря, должен был бы упокоиться в новой Долине Мертвых. Но из уважения к его заслугам магистрат принял решение о захоронении останков славного земляка здесь, где лежали те, имена которых были золотыми буквами вписаны в долгую историю Сераписа.
А вот это, бок о бок с обелиском дяди, высится мраморная недостроенная усыпальница Публия Трималхиона. Гигантская и уродливая, украшенная по новой моде витыми ракушками, гроздьями винограда, корзинами с фруктами и порхающими амурчиками.
Интересно, сколько ауреусов отвалил банкир цензорам, чтобы заполучить этот земельный участок? И чего это в ней сегодня работы не ведутся? Или праздник какой? Так ведь Пасха, вроде бы, послезавтра. Хотя у этих язычников почти каждый день торжества.
Девушка уже было прошла мимо белой громадины, как вдруг ее взгляд зацепился обо что-то, резко выпадавшее из общей картины.
Бронзовая витая решетка, прикрывавшая вход в гробницу, была чуть отодвинута. И из образовавшейся щели торчала босая нога, густо покрытая рыжими волосами.
Тревожно екнуло сердце. Не случилось ли чего-либо дурного?
Забрел случайно какой-нибудь бедолага ночью на кладбище, а тут из темноты появилась ожившая мумия…
Орланда даже зажмурилась, представив себе все кошмарные последствия подобной встречи. Менее экзотические варианты ей и в голову не пришли. Ну что, скажите на милость, интересного в том, если усыпальницу банкира облюбовал себе в качестве ночлежки бездомный пьянчужка?
— Э-эй! — осипшим от волнения голосом позвала она. — Вы там живы?
А сама уже намылилась бежать обратно, в монастырь, звать на помощь.
Ни ответа, ни привета.
Точно, покойник. Вот так нежданный «жилец» нарисовался у Публия Трималхиона. Или правильнее будет «нежилец»?
Повертев головой, Орланда заприметила длинную палку и, подобрав ее, ткнула острым концом прямо в голую пятку.
Нога, зашевелив пальцами, дернулась. Из усыпальницы донеслось негромкое хихиканье.
У послушницы немного отлегло от сердца. Живой. Уже легче.
Но какого… То есть зачем этот «кто-то» прячется среди могил? Может, он преступник, расхититель гробниц? Нужно немедленно сообщить, куда следует. Найти кого-нибудь из кладбищенской стражи и направить сюда. А самой следовать дальше. Ведь у нее же послушание!
— Снова ты, девуля, страннику покоя не даешь, — проскрипел неожиданно знакомый голос.
— Ой! Кто это?
Из кармана донеслось радостное повизгивание Ваала. Вслед за ним появилась и сонная мордочка самого зверька.
— Признал? А говорят — тварь неразумная, бессловесная. Не стой столбом, дочка, давай, заходи в гости.
Вместо ноги из-за решетки появилась рука. Столь же рыжеволосая. И поманила пальцем.
— Ишь какой! — взвилась послушница. — Нашел полоумную! Лучше сам выходи на свет божий! Или боишься?
— Есть маленько, — покладисто согласился голос из усыпальницы. — Снова начнешь почем зря шуметь, махать ногами и руками. Не ровен час, набегут стражники или, будь они неладны, твои вороны-сестры. А нам, князьям тоись лесным, не вольно лик свой казать, кому ни попадя.
— А я как же? — заинтересовалась девушка и непроизвольно сделала пару шагов вперед.
Предатель кусик выскочил из кармана и юркнул в гробницу. Через минуту оттуда донеслась такая разухабистая трель, что Орланда сразу поняла: Ваал обнаружил нечто вкусненькое.
— Сам не пойму, — вздохнул сатир, наконец-то выбравшийся из тени. — По всем приметам, не должна б ты была меня видеть. Отвел я глаза всем вашим. — Он почесал в затылке. — Да ты проходи уже, коль пришла. Угощу маленько. Успел вчерась кой-чего прихватить из заветной кладовочки вашей.
— А почему «заветной»?
Ноги сами несли ее вперед. Еще четыре шага, и вот она уже внутри банкирского последнего приюта.
Отделочные работы здесь только начались. Но у дальней стены уже стоял массивный саркофаг из розового гранита. Он-то и служил лешему-пилигриму в качестве пиршественного стола. На крышке, покрытой священными иероглифами, были разложены вкусно пахнущие яства, при виде которых рот девушки тут же наполнился слюной.
Ваал уже деловито трудился над почтенным кусочком колбасы. На мгновение прервавшись, он призывно хрюкнул, дескать, присоединяйтесь.
— Давай, милая, закусывай. Небось, залили тебе сала за шкуру за вчерашнее?
Гостья хмуро кивнула.
Честно говоря, она просто не знала, как себя вести. По поводу подобных созданий у богословов не было единой точки зрения.
Одни считали их детьми сатаны и прислужниками греха — всех без исключения. Другие предполагали, что есть среди них и те, кого Господь сотворил в неисповедимости своей для какой-то надобности.
Сошлись на том, что слуги ада должны бояться креста и молитвы, но кто ж их разберет!
Подружки ее говорили то о встрече с домовыми, то о знакомстве с эльфами и гномами, и тому подобное. Причем разговоры были обычно в таком духе: «Сама я не видела, но мой дядя слышал своими ушами от троюродного деда, а про того говорили, что врать он не будет».
А она сама встретилась с представителями этого мира второй раз в жизни.
Если судить по книгам, сатиры-лешие — это грубые сладострастные мужчины, одержимые похотью. Этот на одержимого не походил — скорее уж на старенького Виндекса — их садовника, умершего в прошлом году, человека доброго и мудрого, хоть и неграмотного.
Впрочем, в далекой Куявии почему бы сатирам не быть такими?
— Поня-атно-о, — протянул бес— Заклятие невидимости сломала и думала, что пройдет даром.
— К-какое з-заклятие? — Надкушенная куриная ножка так и шлепнулась обратно на розовый гранит.
— Сказывал же, заветная кладовочка. Кто-то сильный и могущественный наложил на нее заклятие, чтоб не всяк мог ее найти. Вот только для чего, никак в толк не возьму. Не для того же, дабы хоронить там от голодных баб сало да пиво. Чай, для чего-то посурьезнее.
— Сам-то как туда попал? — уела его Орланда.
Леший самодовольно ухмыльнулся и похлопал себя по волосатой груди.
— Нам чегой? Мы ж, грю, князья лесные тоись, насчет всяких заговоров доки. Дунул, плюнул куды надоть, дверца и отворилась. А вот ты дело иное. Тут бы помозговать, дык времени нету. Уйду сегодня в ночь. Вот лапти доплету и уйду восвояси.
Ткнул пальцем в странную обувку, сплетенную из древесной коры, что лежала здесь же, на саркофаге, рядом с заветной «ветхой котомочкой». Одна сандалия была уже полностью готова, а вторая — лишь наполовину.
— Ты уж не выдавай по старой дружбе-то! — подмигнул он. — Авось, когда и пригожусь. Чую, чую, девонька, что еще встретимся. А где и как, про то одни верхние ведают. Куда лыжи навострила? — И заметив, что собеседница не совсем поняла, уточнил: — Собралась куда, грю?
Ох, а ведь и впрямь спешить нужно! Послушание же…
— В город, — коротко отрезала и резко скомандовала Ваалу: — Место!
Кусик нехотя полез в карман.
— Ты вот чего, дедуля. Я тебя, так и быть, не выдам. Но лучше бы тебе уйти отсюда. Люди тут ходят, да и вообще… Святое место все-таки!
— Ну-ну, — скривил губастый рот леший. — Что ж, прощевай, дочка. Спасибо на добром слове. Прими и мое напоследок. Берегись блестящих камешков да темных дворов. А пуще всего злого бабьего ока остерегайся.
Не дослушав, девушка нетерпеливо махнула рукой и зашагала прочь.
— Ну-ну, — вновь повторил рыжий, печально глядя ей вослед. — Тучки черные над головонькой твоей, дева. Грозовые. Зловещие. — И озабоченно добавил: — А с охранным полем чей-то решать надо. Надо ж так проколоться. И с чего бы? Не Дивий же Ключ, в самом деле?..

Как объяснила ей Кезия, место, где должна была произойти встреча, находилось на площади Птолемея Пятнадцатого и Клеопатры Седьмой, в Северной стороне Сераписа.
Да уж, нечего сказать, местечко еще то. Словно кто специально поиздевался, назвав одну из самых неказистых площадей, расположенную на окраине города, в бедняцком районе, в честь великих основателей Империи. Впрочем, вполне может быть, что шесть столетий назад здесь все было совсем по-другому. Город-гигант разросся, словно флюс, в южном направлении. И эта площадь, скорее всего, находилась в тогдашнем центре. Вон какие многоэтажки высятся вокруг. Хоть и старые, обветшалые, но еще хранят следы былого величия. А возле них стоит даже парочка вполне приличных патрицианских особняков.
С замирающим сердцем девушка обошла колоссальный монумент, воздвигнутый в честь царственной четы. Огромные, локтей в двадцать, мраморные Октавиан и Клеопатра стояли, взявшись за руки, а над ними, положив руки на плечи божественных супругов, высилась улыбающаяся мать Исида.
Красивый памятник. Сейчас таких уже не возводят. Дорого. Да и умение со временем подрастеряли. Этот, наверное, делали мастера в самом Египте, а уж затем по морю да по реке статуи привезли сюда и установили. Матушка Сибилла рассказывала, что прежние августы частенько поступали таким образом, чтобы поднять в провинциях свою популярность. Многие из подобных памятников впоследствии были разрушены либо отправлены на свалку.
Но этот не тронули. Память о первом Августе Октавиане, перенесшем столицу из старого Рима в Александрию и взявшем после женитьбы на вдове своего друга-врага Марка Антония, царице Клеопатре, имя Птолемея Пятнадцатого, в Империи чтили свято. Не случайно даже месяц календаря назван в его честь. И каждые пять лет в октавиане проводятся Октавиановы игры, ставшие заменой древним Олимпийским…
— Красавица, а красавица! — отвлек ее от разглядывания памятника вкрадчивый голос. — Купи билетик.
— А? — непонимающе захлопала глазами. — Какой билетик?
Вихрастый мальчишка-подросток, сверкая озорными глазами, сунул ей под нос разрисованный кусочек папируса.
— Городская лотерея Сераписа! Бери, не пожалеешь! Всего три сестерция, а можешь выиграть миллион!
— Уйди от греха подальше! — насупилась. — Соблазн один!
— Ой, перестань! — досадливо отмахнулся юноша. — Какой соблазн? Розыгрыш послезавтра. Купи. Этот точно счастливый. Голову даю на отсечение!
— Не клянись напрасно, — погрозила ему пальчиком.
— Вот зануда. Тебе что, трех сестерциев жалко?
— Да нет у меня таких денег, — растерянно развела руками Орланда.
— Ой-ой-ой, так я тебе и поверил.
Приставала смерил ее с головы до ног подозрительным взглядом.
— С такими нарядами и нет трех жалких монет? Или ты это платье украла? Что это у тебя там, в кармане? Не кошелек ли?
Послушница уже начала закипать. И чего прилип, спрашивается?
Демонстративно повернулась к нахалу спиной и тут же увидела нужное ей заведение. Не обращая внимания на шпильки, посылаемые ей в спину пареньком, спустилась по ступенькам, толкнула дверь «Буйного кабана» и вошла внутрь трактира.

В нос тут же ударила дикая смесь пота, жареного мяса и специй.
Стараясь не смотреть по сторонам, прошмыгнула в самый дальний угол, слева у стойки, и устроилась за столиком. Заказала у подошедшего служки кружечку какао и порцию медовых пирожков. Есть после недавнего бесовского угощения не хотелось, но таков уж порядок. Занял место — будь добр чего-нибудь заказать. А то попросят освободить помещение.
С явным пренебрежением парень сгреб три асса — единственное, что ей выдала мать-настоятельница, — но заказ выполнил быстро. А когда выставлял его на стол, то, посмотрев в лицо послушнице, отчего-то негромко вскрикнул и побледнел. Скосил глаза в противоположный угол и мелко перекрестился.
Надо же, единоверец. И что он такого увидел у нее на лице? Второй нос там вырос, что ли?
Пробормотав нечто невнятное, юноша умчался к стойке и принялся шептать на ухо толстяку-хозяину. Тот хмуро повертел головой, вперив тупой бычий взор сначала в послушницу, а затем все в тот же противоположный угол, куда перед тем глазел и половой. Потом вдруг отвесил помощнику увесистую оплеуху и разразился бурной тирадой.
— Не нашего ума дело!.. — донесся до нее обрывок трактирщицкого нравоучения.
На Орланду поначалу косились и посетители. Видимо, прилично одетые девушки сюда забредали нечасто (да и что им тут делать, в этом гнезде пьянства и порока?). Но, насмотревшись, вернулись к поглощению напитков и блюд.
— Ух! Ну и вырядилась же ты, Орлашка!
Орланда с недоумением уставилась на обратившуюся к ней женщину лет под сорок, в платье, какое обычно носили горожанки среднего достатка.
— Ну что, не узнаешь, что ли? — добродушно похлопала незнакомка послушницу по плечу. — Я Помпония, портниха, твоей матушке платье шила. Запамятовала?
— Да, припоминаю… — торопливо закивала Орланда, подавляя желание бежать прочь из трактира.
Кезия и в самом деле иногда позволяла себе носить светские одеяния, но вот эту женщину она среди гостей настоятельницы не помнила.
— Ну вот! А вообще, занятно выглядишь. Зачем пришла-то?
— А… дела… Вот, встретиться надо… — невпопад пролепетала Орланда.
— Дела-а… — понимающе протянула портниха. — Оно конечно! Сама молодой была! Ладно, не буду отвлекать.
Удалилась, вихляя пышными бедрами, к столику, где уже сидели двое мужчин и женщина. Все примерно такого же возраста, что и Помпония. Шлепнувшись на табурет, портниха махом опрокинула стакан, а затем наклонилась к приятелям и стала что-то оживленно им рассказывать. По тому, как она то и дело тыкала большим пальцем себе за спину, и по двусмысленным взглядам, которыми ее одарили мужчины, Орланда поняла, что речь идет о ней.
Сразу стало как-то неуютно. Чего это они в ней нашли смешного? Наверняка зубоскалят по поводу того, что скромница-монашка напялила светское платье и завалилась в кабак.
Ну и ладно. Ну и пусть. Это часть ее послушания. Перетерпеть стыд и унижения, чтобы загладить провинность.
Мысли незаметно перескочили на ее разговор с лешим.
Что за странные и непонятные вещи он говорил? Какие-то заклятия, наговоры. Откуда им взяться в святом-то месте? И для чего? Еще эти его пророчества. Вот вещун рогатый!..

За мешочком пришел вовсе не тот, кого она подсознательно ожидала: не священник или монах, а немолодой мужчина с непроницаемым лицом и невидной внешностью, одетый в обычное облачение горожанина… Одним словом, никакой: увидишь и через пять минут забудешь.
Он смотрел на нее пустым взглядом, так и этак.
— Еще бы тогу патрицианскую одела, — изрек он. — Хотя… не так уж глупо. Принесла?
Орланда кивнула, протягивая ему мешочек, который доверили ей беречь пуще глаз своих.
Кивнув, он спрятал полученное и передал ей другой, очень похожий. И исчез, словно и не было его.
Послушница сунула мешочек в карман. Оттуда раздалось жалкое повизгивание.
Ох. как это она о Ваале забыла? Не заболел ли ее приятель, что уже так долго не просит ни есть, ни пить? Впрочем, за эти два дня он так обожрался, что даже столь ненасытному грызуну многовато будет. Надо же и переварить все съеденное.
Дел здесь у нее больше не было, а потому Орланда поспешила к выходу.
В дверях она столкнулась с какой-то девушкой, одетой в удивительные широкие штаны и жилетку, расшитую разноцветными ромбами. Больше рассмотреть не удалось. Девушка промчалась мимо, словно ошпаренная, и только грязно выругалась в ответ на сбивчивые извинения послушницы.
Первым, кого заметила Орланда, выйдя из «Буйного кабана», был назойливый торговец лотерейными билетами.
Нет уж, хватит с нее на сегодня издевательств!
Решительно свернула в боковую улочку, полагая обойти площадь другим путем и выйти на нужную дорогу.

Шла себе, шла, там сворачивая, здесь срезая, пока не поняла, что заблудилась.
Вот напасть на ее голову. Все одно к одному. Что за жуткая неделя ей выпала? Страстная, точнее и не скажешь.
Из кармана вынырнула голова кусика.
— Хочешь подсказать, куда идти?
Ваал фыркнул, скорчив уморительную гримаску. При этом что-то остро сверкнуло в лучах полуденного солнца.
— Что это там у тебя? — заинтересовалась она, протягивая руку.
Из острых зубов пушистого приятеля ей на ладонь выпал бесцветный прозрачный камушек.
— Где взял?! — воскликнула Орланда, рассмотрев кусичиную добычу получше. — Это же…
В драгоценностях она разбиралась плохо. Видела их только на богатых прихожанах и гостях обители да еще в нескольких святых реликвиях, хранившихся в монастырской церкви. Но даже с ее невежеством было понятно, что ограненный кристалл, переливающийся в пальцах Орланды, стоил немалых денег.
Воровато оглядевшись по сторонам, вытащила из кармана давешний мешочек. Уголок его был прогрызен — Ваалова работа. Из дырки торчал скатанный в трубочку папирус. Едва удержавшись от искушения сунуть нос в чужие дела, девушка запихнула записку обратно. В образовавшуюся прореху просочились еще два кристалла. На этот раз алого и зеленого окраса.
— Иисусе Христе, Сыне Божий! — пролепетала обалдевшая Орланда.
Она прикинула вес мешочка. Затем попробовала хотя бы приблизительно подсчитать, сколько может стоить его содержимое. И не сумела. Цифры выходили какими-то несуразно огромными. Зачем такое богатство скромной христианской обители? Уж не собирается ли матушка Кезия прикупить еще земли и сооружений? Так здесь, небось, на то, чтоб половину Сераписа приобрести, хватит, еще и останется.
Тут к месту и слова бесовские о «заветной кладовочке» припомнились:
«Кто-то сильный и могущественный наложил на нее заклятие, чтоб не всяк мог ее найти. Вот только для чего, никак в толк не возьму. Не для того же, дабы хоронить там от голодных баб сало Да пиво. Чай, для чего-то посурьезнее». Уж не для этих вот камней? И еще из речей лешего вспомнила: «Берегись блестящих камешков да темных дворов».
Святые небеса! Все совпадает. И двор тоже темный. Как в воду нечистый глядел.
Кто это там приближается, огромный да зловещий? И что это у него на уме?
— Слышь, красавица, ты все-таки купи билетик, а!
Снова этот прилипала.
Но на сей раз парень был настроен гораздо решительнее. Прижав Орланду к стене, он придавил коленкой ее ноги, а рукой сжал горло. Вторая его рука в это время зашарила по телу девушки.
— Хм, а ничего богатства! — скривил он рот, коснувшись ее груди.
Послушница заалела, но не могла и пошевелиться.
— А здесь чего? — Злодей сунул руку ей в карман. — Где твой кошелек?
Спустя какое-то мгновение он плясал на месте, дуя на прокушенный до крови палец.
— Уй-уй-уй! Е-э-э!
Орланда не стала любоваться его дикими танцами и тут же дала деру.

— …Ну я его и спрятала в дыру в стене, — закончила она свой рассказ. — Как вы и велели, матушка. В случае чего спрятать и бежать от греха подальше. Но он точно ничего не заметил. Не беспокойтесь. Все ваши камешки я в целости и сохранности доставлю завтра же.
Сказала и поняла, что ляпнула лишнее.
И зачем только про камни помянула. Выходит, что заглядывала в злополучный мешочек, хоть и было ей это строго-настрого заказано.
Кезия слегка вздела брови:
— Камни? Ты не ошиблась?
— Нет, матушка. Там кожа в уголке кисета чуток прохудилась, я и увидела. Так что завтра прямо с утра схожу туда и принесу. Место я хорошо приметила…
— Не завтра, — оборвала Орланду настоятельница. — Сегодня. Немедленно.
— Но, матушка, — попробовала возразить девушка. — Уже поздно. Да и вдруг этот разбойник до сих пор там околачивается..
Лишь холодный взгляд прекрасных глаз Кезии был ей ответом.

— Ты уверена, что поступаешь правильно?
Центурион Газдрубал подбросил на руке тяжелый кошель.
Настоятельница утвердительно кивнула.
— Как знаешь. А по мне, так и жалко…
Глаза Кезии по-змеиному сузились.
— Денег, денег жалко, — поспешил закончить центурион.

Глава 5. ВСТРЕЧА

Когда Орландина входила в Овечьи ворота Слободки, у нее было два противоположных намерения.
Первое — явиться в Совет центурионов, изложить им все как есть, и просить суда легиона. Второе — сперва разобраться, зачем старый пердун Захес ее подставил. Уж очень замысловатой и непонятной вышла подстава. А главное — бессмысленной.
Победило второе побуждение.
На площади перед конторами не было ни души, Хотя полдневная жара уже спала и народ начал оживать, но ей повезло, и никто не заметил, как она неслышно отворила дверь и проскользнула внутрь.
Малыш Захес только поднял глаза от бумаг, когда лакированный сапожок влетел в его рыхлое брюхо.
Пока недомерок хватал ртом воздух, его шею сдавила пара крепких рук, а под ключицу уперлась холодная сталь.
— Ну чего, коз-зел драный?! Давай, молись, в кого ты там веришь! — прошипел над ухом юный женский голос.
— Ты?! — вылупил он зенки. — Но тебя же убили?! Ты сгореть должна была!
— Зря надеялся!
Увесистый удар под дых.
— На что ты меня подписал? На что ты меня подписал, я спрашиваю? Тупой выродок протухшей обезьяны! Навозный жук! Да я… Я вот этими руками выпущу тебе кишки и сожрать заставлю! Я вырву тебе язык и налью дикого огня в задницу! Я… Вот сейчас я тебе заткну твою гнилую пасть и начну снимать с тебя шкурку, как с барашка!
— Я… я… — бормотал совершенно обезумевший делец.
— Говори, чей был груз?! Кто хозяин этого голубого дерьма?!
— Не… не знаю…
— Знаешь! А не знаешь — тебе же хуже! Поверю, только когда до смерти запытаю! — пообещала Орландина.
Разумеется, ничего подобного она делать не собиралась. Рассчитывала лишь запугать проклятого обманщика, добиться у него признания, а потом скрутить его и уже после этого с именами и деталями идти к начальству легиона.
Неизвестно, как бы все обернулось, но тут за стенами конторы «Захес и Компаньоны» послышался быстрый топот копыт — не меньше трех всадников остановились перед дверью и торопливо привязывали скакунов к коновязи.
Захес выглянул в окно из-за плеча Орландины и враз побледнел.
Девушка же почему-то совсем не испугалась. Страх и растерянность остались еще в сгоревшем трактире. Проворно взяв в зубы один клинок, она перехватила наизготовку второй.
— Спрячь меня куда-нибудь, — прошипела она. — И если хоть пикнешь, первый — твой. Да еще так засвечу, чтобы ты не сразу умер, а помучался хоть сколько-нибудь!
В последнем она, конечно, преувеличила: бросать ножи ее выучили весьма хорошо, и именно поэтому в ее руках они приносили мгновенную смерть.
Засуетившийся коротышка вдруг шагнул к стене, нажал на почти незаметный выступ — и невидимая дверь распахнулась перед Орландиной, открыв ее взору нишу, в которой могли разместиться двое таких, как она.
— Сиди тихо! — пропищал он почти неслышным шепотом. — Ты хотела видеть хозяина? Вот он и пришел…
Когда дверь из бамбуковых планок затворилась, Орландина тут же приникла глазом к еле-еле заметной щели.

В контору вошел, нет — ворвался здоровенный, крикливо и дорого одетый тип с лицом, пересеченным шрамом ото лба до подбородка.
Достали акинаком или куявской корабеллой; с дальней дистанции, определила девушка.
— Ты почему не открывал? — рявкнул гость, не здороваясь. — Или могилу себе копал?!
— Драко, постой, прошу тебя, выслушай…
От удивления Орландина едва не выдала себя.
К Захесу пожаловал не кто иной, как Клавдий Пизон, он же Драко — один из самых загадочных представителей ночного мира Сераписа. Достойный преемник покойного Нумы Клыкача. «Во что же ты влипла, девчоночка, а?»
— Спасибо, — нарочито расхохотался гость, — спасибо! Я уже тебя выслушал. Это ведь ты все придумал! Это ты предложил задействовать наемников на переправке камней, это ты обещал, что подберешь самых тупых и исполнительных, это ты, а не я, обещал, что комар носа не подточит! Ну. что молчишь?!
— Но я был уверен… — жалобно пропищал Захес.
— Ты был уверен?! Ты был уверен?!! Ты! Был! Уверен! — проревел Клавдий, схватив карлика за грудки и бешено тряся.
— Тогда скажи, умник, откуда взялось на нашу голову это проклятое зелье?! Куда пропали наши заемные письма на шестьдесят тысяч монет?! Почему вся стража магистрата стоит на ушах, разыскивая меня и моих людей? Куда исчезли камешки? Что я буду объяснять друзьям? Где эта твоя треклятая баба, в конце концов?! Я хочу посмотреть, какого цвета у нее кровь!
В диком бешенстве атаман брызгал слюной и закатывал глаза.
Несчастный Захес болтался в могучей длани бандита, как ярмарочный паяц.
Встряхнув его последний раз, Драко швырнул хозяина на пол. Захес тонко пискнул, закатив глаза.
Бандит в ответ разразился длиннейшей тирадой. Причем в конце оной Орландина была вынуждена признать, что ее не столь уж малые познания в искусстве обругать ближнего не идут даже в самое жалкое сравнение с умением Клавдия Пизона. Она даже постаралась запомнить кое-какие особо смачные перлы.
Но то, что произошло дальше, напрочь отбило все игривые мысли.
С минуту постояв и напряженно подумав о чем-то (так, что морщины на рассеченном лбу собрались чуть не в гармошку), Драко наклонился над беспомощно валяющимся Захесом, присел на корточки.
— Извини, сморчок, — как бы извиняясь пробормотал он. — Работать с тобой было легко, да ведь какие дела творятся…
А затем одной рукой зажал карлику нос, а второй — прихлопнул рот, одновременно придавливая несчастному грудь коленом. Коротышка пытался высвободиться, мычал, порывался что-то сказать, может, даже выдать Орландину. Но Пизон был непреклонен, и уже через полторы минуты старый мошенник затих. Выждав еще какое-то время, душегуб встал, отряхнул руки. Орландина стояла за дверью ни жива ни мертва. Только сейчас девушка по-настоящему осознала, насколько скверна ситуация, в которой она оказалась. И, кажется, дело куда серьезнее, чем просто торговля проклятым зельем.
Пнув напоследок еще теплый труп, бандит вышел из конторы, не забыв повесить на дверь табличку «Хозяин будет завтра».
Из своего убежища Орландина хорошо видела, как Драко и его громилы садятся на коней… Но лишь минут через десять после их ухода она отважилась выбраться из тайника. Зачем-то пощупала сонную артерию Малыша Захеса, хотя о Клавдии Пизоне было известно, что «мокрые дела» он всегда доводит до конца. Сняла с пояса коротышки кошелек — довольно тощий (говорили, что свои доходы карлик тратил на смазливых мальчиков). Осторожно ступая и старясь не скрипнуть половицей, заглянула в ящики конторки, но ничего ценного там не нашлось.
И точно так же, бесшумно, выскользнула на задний двор конторы, куда на свое несчастье вошла этим утром.
Еще через четверть часа она перебралась через стену Слободки у заброшенных казарм, где выросла приличная свалка мусора, так что перепрыгнуть на гребень стены было нетрудно. Перед ней лежал огромный Серапис, в котором Орландине было решительно некуда идти.

* * *

— …Вот, можете пересчитать, — смуглая волосатая рука вывернула объемистый кошель на стол. — Тут пятьдесят полновесных ауреусов новой чеканки.
— Ух ты!! — Одноглазый громила в засаленных лохмотьях восхищенно впился взором в высившийся на грязном, изрезанном столе золотой холмик.
Трое его подчиненных: квадратный бритоголовый тевтонец, рыжий вихрастый бритт и субтильный смуглый юноша-сицилиец — дружно приоткрыли рты, вполне разделяя чувства главаря.
Дело происходило в отдельном «кабинете» третьеразрядного кабака на окраине знаменитой далеко за стенами Сераписа Нахаловки. Тусклый свет масляной лампы скрадывал убогость обстановки, впрочем, центурион Газдрубал давно научился не обращать внимания на подобные мелочи.
Широкое ложе, застланное старой циновкой (на нем сейчас сидели двое помощников одноглазого), старый покосившийся стол, два табурета, нехитрая снедь на столе. Кабинет этот обычно служил для гостей, желающих уединиться на полчасика со служанкой или третьеразрядной размалеванной гетерой.
Лучшего места для обсуждения щекотливых вопросов не придумаешь!
— Эта, господин хороший, я че грю, — подобострастно осведомился Одноглазый. — Девку оприходовать-то можно перед тем, как того?..
Газдрубал уставился на него с некоторым недоумением:
— Да конечно, ради Аписа! Хоть перед тем, хоть после того. — Центурион усмехнулся своей особой усмешкой, от которой у старого головореза порскнули по спине мурашки. — Это все на твое усмотрение, мастер… Ей-то уж все равно будет.
— Дык, ведь по-всякому бывает, господин хороший, — словно оправдываясь, пробормотал Одноглазый. — Вот, помню, в Арелате папашка один дочурку нам заказал. Отравить его вместе с братцем затеяли. Так он велел, чтобы не трогали, мол, пусть ее честь девичья да дворянская при ней останется. Заплатил особо даже.
Центурион поглядел на оборванца с тем самым выражением лица, которому учился много лет. И с удовольствием отметил, что бандиту стало как-то неуютно.
— А, к примеру, если желаете, чтобы она помучилась там перед смертью или, напротив, по-тихому отошла, то мы это с полным старанием, — вновь забормотал он, и его слова прозвучали как-то жалко и заискивающе.
— Говорю же, на твое усмотрение. Мне главное, чтобы сверток был доставлен в целости и сохранности. А девица что, девица — это ваши проблемы. Но чтоб потом тело разделали и по частям сбросили в клоаку. А то знаю я вас —зароете на помойке, а мне потом вас от виселицы отмазывать…
— Лады, достойный, — закивал атаман наемных убийц. — Это как водится, разве ж мы вас подводили когда? Так что, робяты, сегодня у нас перед работой развлечение, — обернулся он к своим подельникам. — Сперва я буду. Затем вы позабавитесь малешко, только недолго, а потом прирежем так, чтобы больно не было. Чтобы даже не почуяла ниче, — подчеркнул Одноглазый.
Он был по-своему незлым человеком и сколько помнил себя, убивал как хищник — исключительно ради того, чтобы насытиться.
— Тебе говорю, Боров, — пнул он квадратного. — В прошлый раз того мальчонку душил чуть ли не полдня.
— Угу, а перед этим еще своей дубиной помучил, так что предстал он, бедненький, перед Подземным царем совсем обесчещенный! — хихикнул рыжий.
— Ладно, уважаемые. — Газдрубал поднялся. — Ну, выпьем. — Он осушил свою чашу: — Ваше здоровье.
Довольные бандиты последовали его примеру.
— И напоминаю: сунете носы не в свое дело — это я о свертке — останетесь безносыми.
Уже когда грязный кабачок остался далеко позади, центурион позволил себе удовлетворенно рассмеяться.
Итак, эта монашка, как и пожелала благородная Кезия, вскоре покинет сей мир и попадет прямиком в чертоги своего Бога. Так что в каком-то смысле он оказывает ей услугу.
А уже следующим утром все четверо бандитов будут мертвы: отравленное вино сделает свое дело. Кому из них пришло бы в голову следить за левой рукой благодетеля, когда правая высыпала перед ними груду золотых ауреусов? И уж подавно не этим жалким дилетантам в благородном искусстве отнятия жизни заметить, как большой палец центуриона чуть сдвинул камень перстня в момент, когда Газдрубалова рука задержалась над кувшином…
Жалко, что нельзя будет забрать монеты, но в конце концов это ж не его, а Кезии деньги. Да, сегодня он провернул блестящую интригу! Во-первых, ведь именно он был ответственным за переброску «товара», а эта девица, оказавшись не в тех руках, может сказать что-нибудь такое, что сильно повредит репутации центуриона. Да и вообще, при разбирательстве его наверняка вспомнят. А ему это надо?
Во-вторых, с исчезновением девчонки у вождей заговора наверняка лопнет терпение (два провала подряд!) и его шеф, Марциан Капелла, окончательно утратит доверие. А это значит, что вскоре место начальника тайной полиции Сераписа освободится. И кому ж его занять, как не ему, верному слуге отечества Газдрубалу?
А начальник тайной полиции одного из богатейших городов Империи — это не только почет и высокое жалованье. Это еще и, хе-хе, возможность немало заработать на тайнах сильных мира сего!
И кроме того…
Ведь наверняка в Империи скоро произойдут большие перемены, и новым владыкам потребуются доверенные люди. Чем плоха, к примеру сказать, должность префекта Александрии? Или проконсула какой-нибудь богатой и крупной провинции?

* * *

Орландина чувствовала себя хуже некуда. Нет, физически было вполне ничего, но вот в душе… Она не знала, что ей делать, не знала совершенно.
Вернее, выход был. И даже снова два, как и перед ее недавним визитом к Захесу.
Первый — все-таки пойти в Совет центурионов, как сначала и думала, и обо всем рассказать, положившись на разум командиров и милость судей. Она не знала, входит ли торговля проклятым зельем в перечень тех самых «особо тяжких» злодеяний, которые не подлежат суду легиона. И выяснять это на своем примере очень не хотела. Кроме того, чувствовала, что время упущено.
Если бы она решилась сразу и удалось бы схватить Захеса… А теперь на нее, чего доброго, повесят еще и труп проклятого коротышки! Сказать же, что его убил лично Драко, равносильно утверждению, что Захеса прикончил Аполлон или Марс-воитель. Тем более дойди даже разбирательство до допросов господина Пизона, то двадцать (или сто двадцать) человек подтвердят, что видели его в это время в другом месте.
Оставалось лишь одно. Бежать из Сераписа, из западных провинций, может, вообще из Империи, бежать, куда глаза глядят.
Ни с того ни с сего вспомнила их полкового столяра, старого Авзония, делавшего непревзойденные щиты и копейные древки. Сгорбленного хромого деда, изрубленного, покрытого жуткими шрамами, с выжженным на лбу каторжным клеймом и навек стертыми о галерные весла руками. Как-то Авзоний рассказал детям, любившим собираться у него в мастерской (он дарил им вырезанные из остатков своего промысла кораблики и игрушки), свою историю.
Когда ему было восемнадцать лет, он в шутливой перепалке толкнул своего приятеля — сына городского префекта. Не сразу понял, почему тот долго не встает и почему все окружающие вдруг умолкли… И отчего это серый камень мостовой под затылком приятеля вдруг стал красным. А потом, когда уразумел, то бросился бежать, куда глаза глядят…
Он бежал далеко, до самых восточных границ Империи, и даже дальше.
Авзоний прошел через многое: разбойничью шайку в Персии, каторгу, три побега, кошмарный бунт рудничных рабов, во время которого кайлом размозжил череп управляющему копями. Службу в войсках разных претендентов на престол в охвативших Вендийское царство смутах, когда пленных тут же загоняли в строй — сражаться против вчерашних товарищей. Галеры малабарских пиратов и тяжкий труд на рисовых полях. Судьба носила его от городов Южной Вендии до гиперборейских степей, что лежат к востоку от Артании. За тридцать лет скитаний не нажил ни кола ни двора — ничего. В конце концов он решил хоть умереть на отеческой земле и тайно вернулся в родной город. И выяснил, что его уже никто не помнит, кроме дряхлых стариков, что никому нет дела до того давнего убийства и что из всех розыскных листов он вычеркнут за давностью лет…
Орландине стало жутко. Она вдруг представила себя дряхлой больной старухой, после длившихся десятилетиями скитаний бредущей по улицам уже много раз перестроенного Сераписа и не узнающей их…
Так, отставить! Хватит пугать саму себя — нужно не заниматься всякой «фаллософией» (или как там это называется), а решать проблемы, которые стоят прямо сейчас.
И первая из них — необходимо где-то добыть цивильную одежду.
Девушка огляделась. Дома небогатые, заборы невысокие. Можно разглядеть, кто вывесил барахло на просушку.
Она усмехнулась. Обычно разбойники и грабители начинают с малого — вроде задуманной ею кражи тряпок. Редко кто сразу принимается за купеческие обозы и убийства. А вот с ней по-другому. Считай, она уже заработала себе смертный приговор, а теперь собирается совершить мелкое воровство.
А вот что делать, если появятся хозяева? Не душегубствовать же, в самом деле.
Внезапно ее слуха достигли не вполне понятные звуки. За поворотом этого убогого переулка звучали голоса. И звучали как-то странно.
Трое-четверо мужиков и девчонка ее лет или Даже помладше. Причем девчонка, судя по всему, не из кабацких краль. Жалобные просьбы, всхлипывания, довольный мужичий гогот…
Орландине все стало ясно. Конечно, Гнилой Угол — это не Нахаловка, но тоже места не слишком благополучные. Проверив, как выходит палаш из ножен, девушка крадучись направилась на звук голосов.

Когда она осторожно выглянула из-за старого тополя, ей предстало следующее зрелище.
На окруженном заброшенными бараками пустыре, среди мусора и увядшей травки четверо громил тащили куда-то христианскую монашку. Несчастная (а была она если и помладше Орландины, то не намного) совсем потеряла голову от ужаса.
— Прошу вас, не надо, пощадите меня! — всхлипывая, невпопад просила девушка. — Я клянусь вам, что не виновата! Я не могу себя защитить… Неужели вам не стыдно?
— Стыдись не стыдись, а под мужика ложись! — жизнерадостно крякнул широкоплечий тевтон.
Воительница давно уже не была наивной девочкой и знала, что в мире ежечасно происходят разные нехорошие веши. Она видела, что творится во взятых городах. Как пленных, между прочим, граждан Империи, гонят на рабские рынки. Видела нищих, не имеющих и корки хлеба и вынужденных питаться отбросами, едва ли не дерьмом. Знала, что в той же Нахаловке каждое утро подбирают по два-три трупа. Наконец, у нее самой дела были хуже некуда.
Но сейчас не могла просто пройти мимо. Что-то сильнее обычного страха смерти или инстинкта самосохранения, доводов рассудка и всего прочего толкало ее вмешаться. Может быть, это было то самое врожденное чувство, предписывающее человеку помогать своему собрату, благодаря чему род людской и выжил? Или, может, подсознательная память о том, что сама она живет на свете лишь потому, что когда-то, в хаосе войны, разгрома и отступления, на забитой беженцами дороге, ее, несмышленого беспомощного ребенка, подобрала старая наемница, которую ни у кого не повернулся бы язык назвать образцом доброты и милосердия?
Подобрала и тащила на горбу долгих две недели, тратя на кроху скудный паек, рискуя при этом отстать и самой погибнуть. Хотя куда как проще было бы бросить маленькую живую обузу прямо на дороге, на верную смерть — от голода, копья развлекающихся авар, любивших использовать оное оружие для нанизывания подброшенных младенцев, или в желудке жутких боевых псов-людоедов.
Напряженно замерев, Орландина обдумывала, как ей нужно действовать.
Как скверно, что она оказалась именно с этой стороны! Шагах в пяти позади худосочного паренька, держащего жертву, виднелся проход в переулок.
Окажись она с другой стороны, и все было бы просто, как мычание. Тогда бы, выскочив из переулка, просто ткнула малолетнего глиста под лопатку (в таких случаях всякие слова насчет подлых ударов в спину неуместны). И сразу — монашку в охапку и юркнуть между домами. В этом лабиринте преследовать человека почти бесполезно.
Но раз так получилось, то будем действовать по-другому.
В сказках и легендах она не раз слышала о могучих воителях и даже воительницах, побеждавших в одиночку сотни и даже тысячи врагов. В рассказах многих ее соратников происходило примерно то же, причем количество побежденных противников росло пропорционально количеству поглощенных сказителем горячительных напитков.
Теперь ей предстояло совершить нечто подобное самой, и притом на трезвую голову.
Пока девушка напряженно обдумывала план действий, в дело вмешалась судьба.

Рыжий Керк Сакс, лишь три месяца назад ставший подчиненным Одноглазого, не смог удержаться, хотя атаман и учил его никогда не отвлекаться во время «дела» на пустяки. Не обращая внимания на стенания жертвы, он сунул руку в болтавшуюся на ее поясе сумочку — нет ли там чего-нибудь ценного, что можно обменять на бутылку вина?
Мирно дремавший Ваал, разбуженный бесцеремонным вторжением, выразил свое неудовольствие, решительно атаковав незнакомо пахнущую руку.
Орландина невольно отпрянула — плач монашки вмиг оказался перекрыт яростным воплем рыжего бандюги. Подпрыгивая на месте, он отчаянно тряс рукой, в которую вцепился зубами и когтями какой-то пятнистый зверек, в котором амазонка не сразу узнала обыкновенного кусика.
Трое оставшихся отвлеклись на несколько секунд. И тогда, как будто повинуясь неслышному приказу, Орландина начала действовать. Рука ее скользнула за пазуху подкольчужника, и тяжелый четырехгранный стилет толедской ковки устремился к цели.
Керк, все еще пытающийся стряхнуть Ваала и испуганно вопящий (он раньше никогда не видел кусиков и подумал, что это какая-то мелкая нечисть), почувствовал укол в спину, а потом что-то странно ожгло его внутри. Развернувшись, он сделал несколько шагов по направлению к какой-то девке, появившейся непонятно откуда (кусик воспользовался случаем и спрыгнул в траву). А потом вдруг волна дикой боли затопила все его существо. Словно подкошенный, он рухнул на колени. Изо рта хлынула кровь пополам с желчью, и Сакс распластался на земле, что-то тихо хрипя… Клинок, вонзившийся в спину ниже ребер, проткнул ему печень — от таких ран нет спасения.
А Орландина уже раскручивала кистень, одновременно начав сближаться с врагами.
Одного можно было списывать со счета. Но оставались еще трое, которые вовсе не растерялись. Они не бежали в страхе, не кинулись на нее неуклюже и всем скопом, не заорали, даже не стали спрашивать, кто она такая и что ей, собственно, тут надо.
Один — тевтонец, вооруженный тяжелой палицей, — быстро-быстро отбежал в сторону, к входу в переулок, словно собираясь смыться. Но девушка прочла его намерения, как будто крупными буквами написанное название трактира на вывеске: дождавшись удобного момента, зайти сбоку или с тылу и прикончить непонятно откуда взявшегося врага. Ее противники явно не были новичками в драках.
Второй — здоровяк в рваной куртке, с черной повязкой на глазу — элегантным движением свернул болтавшуюся на запястье удавку и выставил вперед дубинку черного дерева. Другой рукой он извлек откуда-то длинную каталунскую наваху и медленно двинулся на Орландину, что-то скомандовав не отпускавшему обмякшую монашку мальчишке-сицилийцу.
(Со времен битвы при Сиракузах у девушки было предубеждение против кучерявых и визгливых островитян.)

…Одноглазый не боялся. Собственно, его огорчала только одна мысль: что придется лишний раз драться и убивать. И, что самое худшее, бесплатно. И когда непонятная девица ринулась в атаку, размахивая кистенем, он сделал то, чему его учили еще в десять лет, когда под началом знаменитого Колченогого Рута проходил он азы воровской и разбойной науки. А именно выставил вперед короткую дубинку, чтобы замотать вокруг нее смертоносно вращающийся кистень и вырвать его из рук врага или, что еще лучше, подтянуть некстати возникшую девчонку к себе, под удар ножа.
Но на этот раз Одноглазый ошибся.
Не то чтобы он не знал о чем-то таком, но не ожидал, что его противница так легко расстанется с оружием. Кисть Орландины разжалась, кистень стремительной молнией устремился вперед. И свинцовый шарик, весом в три с лишним фунта, заключенный в оболочку из твердой черной бронзы с острыми шипами, врезался прямо в лоб громиле.
Длина цепи, на которой оный шарик был закреплен, равнялась пяти футам. Как знали еще древние ахайцы, окружность равна шести радиусам с хвостиком, что составит пятнадцать футов. Быстрота, с которой вращает это оружие даже неумелый боец, — три оборота за один удар сердца. Что в итоге дает скорость в двести футов за время, называемое умниками секундой. Иными словами, три фунта в итоге превращаются в двести с лишним фунтов — вес камня, бросаемого тяжелой осадной баллистой.
Таким образом, удар был не слабее удара копыта эйринского битюга, и подобного человеческий череп выдержать ну никак не мог. Даже крепкий и толстый, ко всему привычный череп старого вора и убийцы.
Одноглазый опрокинулся навзничь и так и остался лежать, раскинув руки. Что он умирает, атаман даже не почуял.
«Готов», — без эмоций отметила про себя Орландина. И сразу, воздев над головой клинок, издала воинственный клич и устремилась на молокососа, держащего обмякшую девушку, словно забыв  о тевтонце, который остался у нее за спиной. Теперь главное — угадать момент. Она угадала.
Сделать это было легко — земля под ногами здоровяка буквально тряслась, словно бежал слон или по крайней мере носорог (впечатление усугублялось сиплым дыханием). Орландина стремительно наклонилась вперед, одновременно уходя влево. Спасаясь от накидываемой на шею петли или удара дубинкой — двух излюбленных сераписскими темными личностями методов обращения с чем-то не угодившими им людьми. Кисть повернулась на сто восемьдесят градусов, отчего острие мгновенно уставилось в землю и столь же стремительно ударило назад, за спину. На излете она все-таки схлопотала вскользь дубинкой по плечу, но дело было сделано.
Оставался последний. Честно говоря, амазонка надеялась, что тот, увидев, что стало с его товарищами, просто убежит. Но видать, это был случай, когда сильный испуг придает сил. Безусый ублюдок явно не желал отступать. Наоборот, он крепче прижал к себе обмякшую девицу, по-прежнему держа кинжал у ее горла.
— Только рыпнись, мигом перережу ей глотку! — Глаза сопляка прямо-таки сияли наглым торжеством. — А ну брось меч!
На секунду воительница почувствовала что-то похожее на растерянность, но тут же к ней вернулось прежнее злое спокойствие.
— Перережешь?
— Перережу, не сомневайся! Давай, кидай меч, б…ская!
Про себя Орландина подумала, что юнец в оружии не понимает ни уха ни рыла: это ж надо — обозвать мечом классический аварский драгунский палаш! Аллеманский рейтарский — еще бы куда ни шло…
— Ты шо, не поняла, шо я сказал?! — осклабился парень, и нож в его руке примял кожу на шее бесчувственной девушки.
— Давай, режь, — широко усмехнулась Орландина, делая шаг в его сторону. — Режь…
Мальчишка только что не открыл рот от изумления.
— М-н-н… а-а… — только и выдавил он из себя.
— Режь — мало ли на свете девок? А потом я тобой займусь. — Воительница подняла клинок. — Вот, для начала ноги подрублю…
Еще шаг, и рука с кинжалом начинает ощутимо дрожать.
— Потом руки.
Движение вбок, как будто она собирается обойти его слева. Он, словно завороженный, повернулся следом за ней, не отпуская по-прежнему неподвижную жертву (при этом кинжал еле заметно отошел от шеи). Но повернулся не до конца, чуть открыв бок. Еще пара шагов…
— О, еще можно глаза выколоть! — обрадованно воскликнула Орландина.
Это стало последней каплей: с визгом отшвырнув от себя монашку, рухнувшую на затоптанную траву, юноша бросился на амазонку.
Если бы он ринулся бежать, она бы не стала его преследовать, хотя парень ее видел и запомнил. Но он всерьез был настроен ее убить, а вот уж этого Орландина спускать просто так не собиралась. Проворно отскочив в сторону, девушка пропустила что-то орущего юнца мимо и аккуратно рубанула его сзади по шее, вдогон.
Пробежав еще несколько шагов, сицилиец словно споткнулся и растянулся на земле. Тело его конвульсивно дергалось, и с каждым рывком из раны на шее брызгала кровь.
Замерев, воительница стояла с воздетым наготове клинком. Про себя отметила, что дыхание ее участилось не столь заметно. «Форму она потеряла, называется!» Оглядела поверженные тела. «Да, — вспомнилась ей поговорка матери. — Под сталь башку подставлять — это вам не ежиков ощипывать!»
И тут же помотала головой. «Это что же получается? Я четверых мужиков положила? Ну, дела!»
Будь Орландина старше, то не удивилась бы. Они были шакалами. Кровожадными, жестокими и опасными, но всего лишь трупоедами. А она была волчицей. Пусть молодой и не слишком опытной, но все же истинной хищницей, способной и готовой драться с равным или даже превосходящим ее врагом. Конечно, допусти Орландина ошибку, и ей было бы несдобровать. Но она ее не допустила. Так, что делать теперь? Как бы то ни было, свой долг перед судьбой она выполнила. Сейчас надо заняться собой. То есть обшарить трупы, забрать все, что есть ценного, снять подходящее барахло. Жаль, что нет никого в женском платье. Впрочем, как это нет? В конец концов, балахон серого льна и дурацкая камилавка — не великая плата за спасение жизни и чести.
Она наклонилась над монашкой, вернее, послушницей (если она разбиралась в одеяниях христиан). А размер тряпок как раз подходящий! Задержала взгляд на меловом лице и…
Что-то ей показалось странным. Сразу и не сообразила. А потом вдруг поняла что  .
Посмотрела еще раз. Провела рукой по своему лицу. Коснулась ямочки на своей щеке. Потрясла головой, зажмурилась и вновь посмотрела. Потом поднесла свой меч вплотную к лицу, посмотрела на свое отражение в лезвии клинка и опять на бесчувственную девушку.
ДА. ЧТО ВСЕ ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ВО ИМЯ ВСЕХ НЕБЕСНЫХ И ПОДЗЕМНЫХ БОГОВ!!!
Впрочем… Сейчас эта красотка расскажет ей все и все объяснит. Сейчас. Только вот привести ее в чувство.
Две хлесткие пощечины обрушились на бескровное личико двойника Орландины — безрезультатно. А ну-ка повторим! И вновь никакого эффекта. Воительница неуверенно нашарила флягу, но та как назло оказалась пустой.
Испуг кольнул сердце: не померла ли несостоявшаяся жертва насильников от страха? Распоров шнуровку черного платья, она рванула рубашку на девушке (девушки в самом подлинном значении этого слова — грудь под суровым полотном была упругая и задорно торчащая, не то что у нее самой, уже начавшая обвисать).
И замерла, как громом пораженная.
На тонкой платиновой цепочке висел почерневший от времени серебряный медальон, инкрустированный крошечными аметистами.
Орландине не надо было разглядывать его внимательно, чтобы узнать. Точно такой же знак висел и у нее на шее.
Голова ее внезапно предательски закружилась, и амазонка так и села на траву рядом с по-прежнему бесчувственной монашкой.
«Вот так номер, чтоб я помер! Или померла?»

* * *

Если бы кто-то из непосвященных увидел, что за компания собралась в задних покоях особняка почтенного банкира Публия Трималхиона, то, несомненно, изумился бы до глубины души — насколько странное смешение всего и вся предстало бы его глазам.
Едва ли не четверть отцов города присутствовала тут. Но рядом с ними сидели какие-то неопрятные жрецы восточных второстепенных божков, храмов и часовен коих в городе было немало, были тут и чужеземцы, и, что самое главное, неприметные личности, чьи бегающие глаза и презрительный прищур выдавали членов ночного братства.
Сейчас речь держал как раз один из них. Сам Драко.
— Итак, достойные, не будем говорить долго. Затеянное нами дело под угрозой. Нас предали! Причем предатель находится не где-нибудь, а аккурат среди нас…
Он обвел взглядом всех собравшихся — почти две дюжины мужчин и женщин.
Молчание, наступившее после его слов, вполне заслуживало эпитета «зловещее». Угрюмые лица стали еще более угрюмыми, собравшиеся начали перебрасываться подозрительными и недобрыми взорами, руки машинально потянулись к висевшему на поясах оружию. Те, кто оружия не имел, с откровенным испугом сжались, похоже, готовясь отдать душу своим богам.
— Кто-то ловко подставил нас всех. И я хочу знать кто.
— Зачем я вообще влез в эти ваши дела?! — жалобно простонал рыхлый толстяк — тот самый Трималхион, хозяин дома.
— Поздно, дорогой, — изрекла поджарая дама в отороченном кружевами парчовом плаще. — Даже у моих девочек ума хватит, чтобы это понять.
— А ты думал, — прошипел из угла какой-то египтянин, — что чин квестора тебе за так дадут?
— Хватит! — рявкнул Клавдий Пизон. — Языками молоть будете потом. У меня есть приказ от наших благодетелей. Или сегодня находим предателя, или я имею право прирезать всех подозрительных. Даже если подозрительными окажетесь все вы. Впрочем, есть вариант — ежели выяснится, что предателя все-таки тут нет, то вам ничего не грозит.
На самом деле атаман просто тянул время.
Его люди отчаянно прочесывали Серапис, пытаясь отыскать хоть одну из окаянных девок, чтобы, разговорив ее, вычислить изменника. Или, по крайней мере, хотя бы примерно понять, что, Плутон возьми, происходит?!
Собравшихся в доме банкира он стращал изо всех сил. Но при этом сам боялся не меньше других. Ибо собственными глазами видел, пусть и лишь один раз, что может сделать Великий Мерланиус с теми, кто вызовет его гнев…
…Среди своих соратников по «Кругу равных», не говоря уж о широкой публике, трибун Ланселат считался, что называется, «рыцарем без страха и упрека». То есть туповатым, недалеким малым, без изъятья верившим во все принципы и девизы, кои за пятнадцать лет «Круг» наплодил. (А наплодил их он немало.)
Но сейчас перед начальником тайной полиции Сераписа, старшим квестором Марцианом Капеллой, сидел собранный, умный и очень опасный человек. Сам начальник, кстати, понимал это лучше кого бы то ни было и с холодком в душе благодарил судьбу, что этот человек не числится среди его личных врагов. Правда; именно эта перспектива явственно маячила перед мэтром Капеллой, и недорого дал бы он тогда за свою шкуру.
Ланселат внимательно посмотрел в лицо своему собеседнику.
— Итак, я понятно излагаю? Нужно, кровь из носу, любой ценой поймать этих двух девиц. Непременно — подчеркиваю, — непременно живыми и очень желательно невредимыми. Дабы можно было их хорошенько допросить и выяснить, что означают все эти совпадения и чудесные встречи разлученных в детстве близнецов. Или вам напомнить, что поставлено на карту? Перекройте все выходы из города — и не только на главных воротах, но и в предместьях. Само собой, основное внимание порту. Пообещайте золото, много золота, за их головы. Задействуйте своих людей везде, где только можно: среди рыбаков, портовой швали, контрабандистов… Но прежде всего в Солдатской слободке. Возьмите под наблюдение всех, кто может помочь этой… Раллондине?
Трибун брезгливо поморщился, оправив куртку.
— Родные, друзья, приятели, командиры, товарищи по сотне, любовники, любовницы… Впрочем, — словно спохватился он, — не мне вас учить.
— Один вопрос, — разжал губы хозяин кабинета. — Мы уже и так привлекаем внимание всей этой суетой, и не сегодня-завтра в магистрате или совете меня спросят: что все это означает? Как я должен отвечать почтенным отцам города?
В последних словах проскользнула явная ирония.
— Нет ничего проще, — пожал плечами трибун. — Завтра же из Торговой палаты в совет будет подан доклад о попытке похитить драгоценности из Особой кладовой. Для всех — вы ищете подозреваемых в этой попытке.
— И еще… В Солдатской слободке у нас будут проблемы. Там народ такой, что может без уважения обойтись с моими людьми — даже в нужнике утопить… Нельзя бы…
— О каких мелочах вы думаете в такой момент! — досадливо поморщился гость. — Тут речь идет о наших с вами головах, да что я говорю, об успехе нашего дела! А вы волнуетесь о каких-то соглядатаях. В конце концов, все мы смертны, и ваши люди тоже. Приступайте немедленно! — изрек соратник Артория и, завернувшись в темный плащ, вышел прочь, не попрощавшись.
Оставшись один, Марциан Капелла долго сидел и думал: не сделал ли он непоправимой, непростительной ошибки, ввязавшись в игры, затеянные наместником Британии и его премудрым советником? Чем дальше, тем больше вся эта история ему не нравилась. Но что делать, он сам влез в затеянный чужеземцами комплот. Не только ради денег или чинов. Но и ради своего родного города. В грядущие (и уже недалекие) смутные времена Серапису потребуется покровитель. А кто будет лучшим покровителем, нежели будущий правитель Империи?
«Итак, бросить все, включая подготовку к…»
Он оборвал себя: даже в мыслях нужно пореже вспоминать об этом.
«…и заняться поиском девушек».
Немедленно разыскать Газдрубала и хорошенько накрутить ему хвост. Пусть верный пес-заместитель роет носом землю, пусть вывернется наизнанку, но отыщет их.

Глава 6. ПОДЗЕМЕЛЬЯ СЕРАПИСА

— …Так, значит, всю жизнь провела в монастыре и через три месяца должна была принять обед?.. То есть обет. И кроме медальона — ничего. Так? И родителей не помнишь, и дома…
Орланда только кивнула.
— И не понимаешь, за что твоя настоятельница тебя хотела пришить?
Вновь кивок и жалобное выражение на лице.
— Весело, сестренка, очень весело!
Послушница никак не могла преодолеть не отпускавшее ее жутковатое чувство. Что глядит в зеркало, в котором отражаешься вовсе не ты. В то самое, показывающее невесть что Черное Зеркало черных магов, о котором прописано в свитке матушки Кезии.
Молодая девушка (по ухваткам и выражению лица скорее даже девка), противно закону и благодати облаченная в мужскую одежду, увешанная оружием и, с хищным выражением на лице. И при всем том — с ее лицом, ее ростом, ее родинкой на запястье, ее ямочками на щеках, ее глазами разного цвета, ее бровями. Да, так легко поверить, что с ней сейчас говорит Орландино отражение в чародейском полированном камне, ее темный двойник — так и тянет перекреститься. Впечатление усиливал еще и голос — голос новоявленной сестры ее звучит как-то странно, хотя в чем эта странность, она понять не могла. (Орланда не знала, что именно так воспринимает свой собственный голос со стороны любой человек.)
Или она уже умирает в руках безжалостных убийц и это предсмертный бред? Ведь говорят же египетские мудрецы, что перед концом к человеку с того света является его двойник Ка, чтобы забрать с собой.
Орланда про себя обратилась ко всем святым, моля отогнать дьявольское наваждение.
Словно уловив ее мысли, амазонка хлестко и презрительно сплюнула сквозь зубы. Послушницу прямо передернуло — сколько раз в детстве сестры-воспитательницы шлепали ее именно за такую манеру плеваться!
«Неужели это моя сестра?! Не может быть!» — про себя всхлипнула Орланда, созерцая хищное выражение лица амазонки.
«И это моя сестра?! Быть того не может!» — подумала Орландина, глядя на мелко подрагивающие губы и расширенные в страхе зрачки послушницы. И тут же подумала, что хотя и не может быть, но именно так и обстоят дела.
А значит, нужно спасать не только себя, но и ее.
— Ладно, я тебя поняла, сеструха! А вот теперь послушай меня. Сегодня с утра прихожу я в контору к Малышу Захесу и спрашиваю — нет ли, мол, какой работы для честной воительницы?..

Рассказ занял минут пять.
Орланда слушала молча, при этом изредка лишь шмыгая носом. Сидевший у нее на коленях Ваал (как он, интересно, ухитрился залезть обратно в сумку?) недовольно принюхивался. Впервые кусик столкнулся с таким — кто-то пах очень похоже на его хозяйку.
Орландина про себя продолжала думать: куда же она (вернее, они с сестрой) угодили и как оттуда выбраться. Хотя… как раз «куда» вполне понятно. Хотя половина всего случившегося была по-прежнему окутана для нее глухим туманом, но общая ситуация прояснилась. Их обеих, ее и сестру, подрядили втемную таскать всякие противозаконные вещи. Орландину — контрабандные драгоценные камешки и всякие векселя, а Орланду — «синюю пыль» (ну и «невесты Христовы», ну и смиренные монашенки: они-то тут с какого боку.)
По милости богов или демонов случилось так, что они обе оказались в одном месте, и те, кто должен был забрать товар, просто их перепутали.
Были еще всякие «мелочи», вроде участия во всем этом Клавдия Пизона, Драко тож, но тут уж пусть разбирается тот, кто имеет досужий интерес.
Однако ж крутая каша заваривается. И ясен пень, дело очень скверно пахнет. Тут уж не до загадок-разгадок — уцелеть бы самой!
— Ну и что теперь делать? — жалобно спросила Орланда.
— Что делать, что делать?! — фыркнула Орландина. — Ты знаешь, что бывает с тем, кто уличен в торговле «пылью»?
— Ну, смерть… Ой!! — Послушница испуганно прикрыла рот ладошкой.
— Верно, смерть. Всем, кто к этому прикасался. А мы с тобой, Ланда, к этому именно прикасались. А какая смерть, кстати, не помнишь?
В ответ только отрицательное мотание головой.
— Так вот, за это положена казнь вне разрядов. Должны нас с тобой посадить в Гладоморню, вот так-то, сестричка.
— Но мы же…
— Это если преторы разберутся. А если не будут разбираться? Что-то, знаешь, неохота мне свою жизнь молодую поручать милосердию наших судей…
И вполголоса добавила пару слов, Орланде неизвестных, но в которых она чутьем определила площадную брань.
Послушница (теперь, наверное, уже бывшая) внимательно осмотрелась.
Вокруг были густые заросли, чуть ли не настоящий лес, а крошечный пятачок, на котором они расположились, зарос густой и высокой травой.
Солнце наполовину зашло, и стало ощутимо прохладней.
Честно говоря, Орланда почти не помнила, как сестра притащила ее сюда. После того как страшный рыжий бандит вдруг истошно завопил, укушенный Ваалом, она потеряла сознание.
Потом как сквозь сон — хлесткие удары по щекам, помнит, как ее поставили на ноги и приказали бежать, как безжалостно волокли через какие-то закопченные руины… И вот она тут. Спасена от смерти и того, что не лучше ее.
У амазонки мысли были куда как более мрачные. Конечно, хорошо, что она сумела уйти и от стражи, и от бандитов и даже вытащить сестру. Но что же они будут делать дальше? Ведь как ни крути, а смертную казнь они себе, считай, заработали! Да еще не самую легкую!
Видов смертной казни в Империи за века накопилось много — в эдиктах, указах, рескриптах и кодексах… Пожалуй, не меньше, чем в Чжунго. Там, говорят, особые чиновники сидят и день-деньской думают, какое бы еще зверство измыслить на радость богдыхану, а людям на устрашение.
А у них и чиновников никаких не надо.
Вот лет двести назад август Хероний Весельчак придумал казнь через защекотание. И это было не смешно. Бывало, люди по нескольку дней мучались, пока не умирали, задохнувшись или сойдя с ума.
Да, шутник был Хероний. Даже когда его прирезали, успел пошутить: «Какой комик умер во мне…»
А их сераписская Гладоморня известна едва ли не во всей Империи. Спустят тебя на веревке в жуткий колодец, что в подвале Старой Тюрьмы, обрежут канат, и все… Вой, кричи, молись, обещай раскрыть заговор против августа или сообщить, где зарыл миллион ауреусов, — все равно не поможет. И труп твой так и останется гнить, крысам на поживу — их ведь и не хоронят. За пять веков туда не спускался никто, и кости, говорят, лежат там в три слоя.
Хорошие у них в городе законы! Топор и виселицу в Сераписе надо еще заслужить. Но как бы то ни было, что-то надо делать.

Утром следующего дня по Краснофонарной улице Припортового квартала Сераписа шагал вихрастый босоногий паренек лет шестнадцати, в мешковатой длинной рубахе и обтрепанных до невозможности кожаных штанах, местами протертых почти насквозь.
К груди он прижимал старую корзинку с каким-то свертком, должно быть, шел на базар или с базара.
На него никто не обращал внимания. Разве что в одном месте из переулка выступил испитой тощий тип неопределенного возраста в когда-то дорогой, а ныне грязной и рваной тоге и поманил юношу к себе движением грязных пальцев, в которых была зажата серебряная монета. Не замедляя шаг, парнишка согнул руку в локте недвусмысленным жестом, при этом ловко перехватив ручку корзины зубами.
Парень вышел к одному из входов в гавань, куда вливался людской поток. Стражник, стоявший тут больше для порядка, кажется, дремал, привалившись к арке ворот.
Зато не дремали другие. Перед воротами взад-вперед бродили, словно прогуливаясь, несколько мужчин потрепанного вида. И еще пара женщин, одетых в широкие юбки и нарочито распахнутые на груди блузки. Казалось бы, гуляют и гуляют. Но мальчишке это почему-то очень не понравилось, и он чуть не сбился с шага.
Медленно, неторопливо прошествовал пацан мимо поста, и только самый внимательный взгляд мог бы отметить изо всех сил скрываемое напряжение, проступавшее на юношеском лице.
Только отойдя шагов на пятьдесят, Орландина позволила себе перевести дух. Рукавом рубахи она утерла пот со лба, размазав ореховый сок и сажу.
Ее ожидания подтвердились. Ее (вернее, их) искали. Хорошо, конечно, то, что ищет их не стража, значит, не за проклятое зелье.
Святой Симаргл, естественно, она знала, что их будут искать. Но сейчас творилось нечто из ряда вон выходящее! Три лба из команды Хромого — это так-сяк. (Хромой не самый крутой из ночных хозяев Сераписа, и за свои услуги дорого не берет.) Но там околачивалась еще пара девчат из «Ночных кошек»! А всякий знает, что «Кошки» с Хромым в контрах.
И еще стража… То есть стража их пока не ищет, но в этом-то все и дело!
Ага, вот и район пристаней.
Выйдя к причалам, она так и замерла на месте. Ну и ну!
На набережной, у входа на пристани, не прячась и не скрываясь, по-хозяйски расхаживали люди, которых тут вообще-то быть не должно.
Серые куртки «Крыс» — один, два, три… пять. Оборванцы в нарочито драных лохмотьях — отличительный признак швали с Восточной окраины — чуть ли не десяток. И вдобавок блестящие полуголыми торсами парни из числа портовых «крючников» — семь или восемь. Всего два десятка без малого, если, конечно, тут еще не околачиваются «тихари». И это в то время, когда обычно и недели не проходило, чтобы «крючники» не отметелили кого-то из «Крыс», а «восточные» не устроили драку с поножовщиной с «крючниками»!
Портовые стражники подчеркнуто не замечали их, как будто всем видом давая понять, что дела этих уважаемых обывателей их не касаются.
Вот один из крючников вразвалочку подошел к спешившей в порт молодой женщине в широкополой зюйдвестке — рыбачке, а может, матросской жене, — внимательно оглядел в упор оторопевшую горожанку и, помотав головой, вернулся к товарищам.
Совладав с собой, Орландина двинулась неторопливым шагом, повернув налево, к Рачьему рынку. Сердце ее буквально выскакивало из груди. И это все ради них с сестрой?
Можно было еще для очистки совести сунуться в Рыбный порт, к Старым причалам или на кладбище кораблей, но там наверняка тоже все перекрыто.
Во имя всех богов, сколько их там есть на земле, в небесах и на море! Да что, в конце концов, происходит?! Это какие же деньги надо вбухать в это дело?! И, главное, зачем?
Ее взор устремился туда, где в мареве покачивались на рейде, как отдыхающие киты, огромные корабли, слишком большие, чтобы войти в гавань. Суда, ходившие за Туманное море, в Вендию, в Чжунго и африканские земли. Построенные в заморских королевствах — Аунако, Эфиопии, королевстве Зангези и Конбо — в Империи уже не так много хорошего дерева. Гиганты, в трюмах которых полно всякой всячины — от сицилийского и куявского зерна, до строевого леса и огромных, с быка величиной, бочонков с вином. На таком корабле масса мест, где можно спрятаться. А если еще сунуть первому встретившемуся матросу пригоршню меди…
Однажды она уже плыла в трюме подобного судна. Когда их везли на Сицилию.
И потом видела, как горит такой корабль. Горит дымным смолистым пламенем несколько дней, и плавучий костер видно ночной порою на сотню миль.
Она еще раз прикинула расстояние. Пожалуй, если постараться, можно доплыть. Ей, но не сестре. И потом, те, кто так старательно перекрыл им все пути бегства, наверняка позаботились, чтобы на всех шести зерновозах уже знали о них, а также о том, куда их оттащить в случае чего. Сотня или даже пятьдесят монет за голову — достаточно большая сумма для простого матроса, чтобы кто-то решился спрятать их.
Ноги, непривычные к босому хождению, саднило. Пару раз Орландина наступала на острые обломки крабьего панциря и клешни омаров и еле-еле удерживалась от крепких солдатских выражений.
Если бы они изначально оказались по ту сторону стен, в Новом Городе или в Нахаловке… Но что толку думать о том, что было бы, если бы у бабушки был не тот орган, который есть!
Так, ругаясь и сетуя про себя, переодетая мальчиком амазонка покинула порт, добралась до квартала тряпичников, нырнула в почерневшие развалины, спугнув двух дряхлых бродяг (на всякий случай показав им кастет), и выбралась к Косматой горе — островку дикой природы среди огромного Сераписа.
На гору она, пожалуй, не тянула — это был хотя высокий и обрывистый, но холм. Склоны его круто уходи вверх. Они густо поросли ежевичником, колючим держидеревом, барбарисом и диким виноградом, которым из-за его неимоверной кислоты брезговали даже птицы.
Люди пробовали строиться тут, но регулярные оползни согнали прочь даже самых непритязательных. А после того, как полвека назад город тряхнуло подземными толчками и сразу несколько сотен обывателей оказались похороненными под обвалами, на Косматой больше никто не селился и даже бродяги почему-то избегали это место.
Только дети по своему детскому бесстрашию или глупости иной раз играли тут, и именно поэтому Орландине гора была неплохо знакома. И к счастью (определенно им с сестрой помогают какие-то боги), тот пустырь, где она впервые увидела Орланду, был недалеко от горы, так что дотащить едва пришедшую в себя монашку туда было хотя и нелегко, но вполне возможно.
Она бесстрашно углубилась в заросли, на вид совсем непроходимые. Впрочем, об осторожности не забывала. Ее шаг стал крадущимся и мягким, кошачьим, хотя если быть точнее, то шла не кошка, а скорее дикая северная рысь или юная самка леопарда. Осторожно, с пятки на носок, нащупывая дорогу перед собой, стараясь не стронуть камешек, не задеть ветку.
И когда она выскользнула на крошечную полянку, которую безошибочно нашла в почти непроходимой чаще кустарника, первой ее увидела не Орланда, сидевшая уставившись в землю, а устроившийся у той на плече Ваал.
— Сестра! — воскликнула послушница, подскакивая на месте (зверек скатился в траву, недовольно пискнув). — Ну как, ты нашла выход?
И столько истовой веры было в ее голосе, что у амазонки вдруг что-то защипало в глазах.
— Не так все просто, — сообщила Орландина. — Давай, садись и слушай…
По-военному быстро и коротко она изложила все, что увидела за свои пятичасовые странствия по Серапису.
— Вот оно как, — вздохнула, закончив рассказ. — Пока не так уж все плохо, — приободрила она явно приунывшую сестру. — Наши неприятели не понимают, в чем тут дело, и думают, что это какая-то сложная подстава. Сейчас все они разбираются между собой, и поэтому нас ищут только нанятые ими ребята. Подрядили их наспех, далеко не лучших, а тех, кто под руку подвернулся, не считая монеты. И чую, наниматель кто-то серьезный. Не стали бы «Кошки» так просто с Хромым заодно работать. Кто-то их… хорошо уговорил, скажем так. Знаешь, одно хорошо: делу с «синей пылью» хода не дали — иначе стража бы зверствовала. Так что голодом нас не уморят в любом случае.
Орланда, только недавно пришедшая в себя, не понимала и половины из того, что говорила ей обретенная вчерашним вечером при столь жутких и невероятных обстоятельствах сестра, осознавая лишь, что дела их плохи, очень плохи. И Орландина не замедлила подтвердить ее вывод.
— Ну это-то еще так-сяк, а вот что дальше будет… Завтра или послезавтра они там договорятся и за нас возьмется городская стража. А то еще подключат нищих. М-да, вот это будет номер!
Амазонка усмехнулась, но смеяться, если честно, было нечему. Сераписские нищие давно стали силой, с которой приходилось считаться не только властям, но и многочисленным городским бандам.
Или еще объявят на нас большой розыск и назначат по сотне монет за голову — так полгорода нас ловить начнет.
— Но мы же ничего не сделали… противозаконного… — жалобно пропищала Орланда. — То есть… раз это не дошло до преторов… За что же нас будут ловить?
— Не делай мне смешно, сеструха, — вздохнула Орландина. — Говорю же: ясно, что в деле замешаны большие люди, не Захесу с твоей настоятельницей чета! Кому надо в магистрате золота сунут или словечко шепнут — и зачитают на площадях указ о розыске двух ужасных преступниц. Скажут, например, что ты пыталась изнасиловать половину своего монастыря, а я по ночам резала пьянчужек и продавала на колбасу в Нахаловку, — и все дела. Начнут нас ловить, как крыс в амбаре! Народу только скажи — он хоть во что поверит. Вон, в Новом Карфагене пару лет назад вообще сумасшествие было — будто появились какие-то летающие миски из серебра, в которых зеленые люди сидели! А ты говоришь…
— Может быть, уйдем из города через канализацию? — робко произнесла послушница, вспомнив прочитанный ею как-то роман.
— Ты чего? — выразительно покрутила пальцем у виска Орландина. — Как тебе такое в голову пришло?
— Ну я в книге прочитала. — Девушка уже поняла, что сморозила глупость, но вдруг ожившее упрямство не позволило ей это так просто признать.
— Не пори чушь, сестренка!
Про себя Орландина подумала, что сочинившего подобную книгу следует в воспитательных целях сунуть в городскую клоаку хотя бы на сутки, и пусть Плутон ее проглотит, если писака сможет сочинить еще что-нибудь в своей жизни.
— В этих твоих книжках случайно не упоминалось, что когда на чистке наших сточных каналов использовали рабов, то редко кто из них жил дольше года и трех месяцев? Сама подумай головой своей! Как ты пойдешь по пояс в дерьме без бахил? Да и в бахилах тоже, кстати? А еще этот, как его, газ болотный со всеми прочими миазмами? Ты что, не слышала, что люди даже у сливных колодцев, бывает, замертво падают? А как рвануло в прошлом году, тоже не помнишь, да? — не скрывая издевки, продолжила юная воительница. — Бабахнуло не хуже «дикого огня»!
Орланде оставалось только удрученно кивать в ответ.
Прошлым летом, оказавшимся особенно жарким, в подземельях взорвался болотный газ, в изобилии производимый гниющими отходами Сераписа. К счастью, древние своды оказались достаточно прочными, иначе бы облаком поднятого взрывом дерьма накрыло полгорода. А так провалилось лишь полторы дюжины домов, раскурочило несколько общественных уборных, а выброшенные взрывом из главного устья нечистоты образовали дорожку длиной чуть ли не в четверть лиги.
Но что же делать?
Давай, Орландина, садись и думай. Шевели мозгами. Ты прознатчица, в конце концов, или нет? Вспоминай же, чему тебя учили старшие, а не то быть тебе дохлой прознатчицей. Да еще не простой, чай, смертью умереть доведется. Потешатся с тобой… Да и с сестрой! Ох, демон и Десять тысяч демонов и Плутонова задница в придачу!
Может, переодеть и сестру в мужское барахло и в таком виде выйти из города?
Нет, отвергла эту мысль наемница, одеть-то ее можно, но вот все равно будет видно, что это девчонка. Фигурка у нее такая, что ничем не скроешь: как грудь не перетягивай, как на плечи накладки не делай, а все равно будет видно. (В другой ситуации она позавидовала бы сестре.) К тому же, как вспомнила Орландина, если женщина до этого ни разу не носила мужскую одежду, то это будет сразу видно.
Сунуть пару камешков хозяину какой-нибудь повозки, чтобы он вывез их, закопанных в сене? Не пойдет. Сдадут ведь, вина ей не пить, сдадут.
А морем?
Привязать сестру к бревну, а самой поплыть рядом, так обогнуть сторожевой мол и стену и выбраться на берег с другой стороны? Акулы, большие мурены, каракатицы, морские змеи.. Не дай боги, еще и кракена принесет нелегкая. А ночи еще прохладные, и морская вода бодрит только первые пару часов… Да и дозорные на башнях…. В ночную стражу отбирают тех, кто хорошо видит в темноте.
Но, похоже, именно это и придется сделать.
Да, а ведь еще вчера, когда она снимала с мертвяков оружие и барахло, ей казалось, что самое сложное теперь — пересидеть два-три дня, а потом все же дать о себе знать матушке…
— Сестра, сестра! — встревоженный голосок Орланды вернул ее к действительности. — Сюда идут!
И в самом деле, кто-то, шумно чертыхаясь, ломился через заросли в их направлении.
Обругав себя за потерю бдительности (это ж надо, монашка все раньше засекла!), Орландина прислушалась. Шел один человек, причем не скрываясь.
Кого, интересно, сюда несет? Какой-нибудь пьянчуга хочет тайком от жены раздавить бутылочку?
Кусты раздвинулись, и на полянку осторожно высунулся…
— Чижик!! — воскликнула Орландина.
Действительно, перед ней стоял не кто иной, как сын лучшего оружейного мастера легиона, Фульвий Антоний по прозвищу Чижик, — симпатичный парень, товарищ ее детских игр, как казалось амазонке, слегка в нее влюбленный. За спиной его был объемистый мешок.
— Чижик, как ты меня нашел?!
— Я, просто… — запинаясь, сообщил тот, — я знал это место. Подумал, может, ты спрячешься тут… А это кто с тобой? Ой-йе!! — выпучил глаза молодой кузнец, переводя взгляд с одной девушки на другую.
— Это моя сестра, — представила Орланду воительница.
— Ну дела-а… — произнес Чижик.
— Ну дела! — в тон ему молвила и Орландина, глядя на фигуру в шелковой полумаске, бесшумно выскользнувшую из зарослей вслед за ее воздыхателем.
— Что, поросюшка, доигралась?! — саркастически и зло осведомилась Смолла Смолёная, живая легенда Сераписского вольного легиона.
— Смолла?! Но почему ты?.. — только и нашлась молодая амазонка.
— Потому, — с той же саркастически осуждающей интонацией отбрила Смолёная. — Двадцать лет назад Сэйра вытащила меня с поля боя, а потом помешала прирезать из милосердия, хотя я была похожа на хорошо прожаренную свинью. Так что запомни хорошенько: то, что я делаю сейчас, я делаю именно ради Сэйры, а вовсе не ради тебя! Раз у тебя хватило глупости влезть в такие дела, то сама и выкручивайся. Но Сэйре я отказать не могу. Кстати, за ней уже следят. Ты представляешь? — сдавила она до боли вовсе не слабую ладонь Орландины. — В нашей Солдатской слободке, в лагере славного Сераписского легиона открыто бродят «тихари» Капеллы! У домика твоей матушки аж трое! Наши ребята уже морды им бить хотели, да центурионы придержали. Хорошо хоть, не следят за всеми, кто входит и выходит! Да, — она окинула взглядом сослуживицу, — вид у тебя… Какого нищего ты ограбила?
— Да так, — поморщилась Орландина. — Был тут один такой…
Рубаха и штаны, бывшие сейчас на ней, принадлежали сицилийскому сопляку, которого она вчера прикончила. А вот сандалии стянуть с него забыла.
— Ладно, — пожала Смолла плечами. — Есть хочешь?
— Сыта. Вот, может, сестра…
Смолла внимательно осмотрела Орланду — с ног до головы. Скривилась, непонятно от чего.
— Они привычные, постятся через день, — бросила. — Давай, быстро, четко и понятно излагай, что было и как.
— Орландина меня спасла… — начала было послушница.
— Без сопливых обойдемся! — отрезала Смолла, и девушка замолкла, сжавшись в комочек.
Быстро сориентировавшись, Смолла взяла дело в свои руки.
Чижик был отослан куда-то, чтобы через час вернуться с двумя объемистыми мешками.
Потом Смолёная отсчитала ему еще пару монет (трогать злополучные драгоценные камни она запретила категорически, сказав, что обойдутся ее собственными сбережениями), что-то прошептала Антонию на ухо, и парень вновь исчез.
— Дождемся вечера и двинемся. Век тут не просидишь, хотя местечко и тихое. На всех воротах дежурит стража и, кажется, жрецы-заклинатели. Опять же наши «ночные работнички» прямо взбесились. Но вот про одно они забыли. Пойдем через канализацию.
— Проще в ней сразу утопиться, — убито ответила амазонка.
«Ну, что за дела, и Смолла туда же!»
— Помолчи, когда старшие и умные с тобой говорят! — прикрикнула на нее огнеметчица. — В костюмах наших пойдем. Не бойтесь, девчата, не заблудимся.
Тут только Орландина поняла, что за мешки притащил Чижик.
Едва сумерки сгустились над Сераписом, женщины покинули Косматую гору. На всех троих были нормальные платья из все тех же мешков запасливой Смоллы, причем старуха изображала немолодую купчиху, прикрывшую лицо по староимперской моде вуалью, а Орланда с Орландиной — ее служанок, тащивших довольно приличные корзины и, может, сопровождающих хозяйку в термы или к портному…
Орландина поработала немного с лицом сестры (да и над своим заодно), так что теперь они были друг на друга не очень похожи.
— Как мама Сэйра? — спросила вдруг Орландина, когда они уже спускались по склону.
— Ага, только вспомнила о матери! — зло фыркнула Смолла. — Вырастила себе дочку, называется! Сидит дома, горе заливает свое, что ж ей еще делать? Трое «тихарей» вокруг дома топчутся, тебя, дуру, ждут. Ох, определенно прирежу кого-то из сучат!

Они прошли грязными извилистыми улицами трущоб с заброшенными дворами и домами. Только кое-где светили костры и слышалась громкая речь, женский хохот, нестройное пение — такие места они старались обходить.
Затем пару кварталов им пришлось двигаться более-менее приличными районами.
Несмотря на позднее время, народ был еще на ногах, веселые компании следовали одна за другой, опрятно одетые горожане вместе с женами и друзьями весело прогуливались по хорошо мощеным улицам. Ярко светились окна трактиров и кабаков.
В этих местах беглянки чувствовали себя еще неуютнее, чем в безлюдных трущобах. Но вот, наконец, следуя за Смоллой, они оказались на заднем дворе заброшенного храма непонятно какого бога. Тут не было ничего интересного, за вычетом одного — обложенного камнями колодца, судя по затхлому запаху, давно заброшенного и пересохшего.
Тут старая воительница скомандовала остановиться, забрала корзину у взмокшей от усталости Орланды и начала священнодействие.
Во-первых, с полминуты она простояла, приложив ладонь ко лбу, будто к чему-то прислушиваясь. Во-вторых, вынула из корзины сверток, в котором оказались какие-то цилиндрики.
Миг, и вокруг разлился бледно-зеленоватый свет.
Орланда удивилась. То были волшебные «вечные» лампы, монополия на производство которых приносит неплохие доходы египетским жрецам.
Затем настал черед орландининой корзины. Оттуда были вытащены странные одеяния. Штаны, сшитые вместе с сапогами, и рубаха с глухим капюшоном, где лицо закрывал лист тончайшей слюды, — все из свиной кожи. А от капюшона отходила кожаная кишка (наподобие элефантова хобота), соединенная с дыхательным мешком. В мешке был обернутый в холстину толченый древесный уголь, который полагалось еще слегка смочить перед употреблением. По закону, открытому алхимиками и чародеями, подобное притягивает подобное — уголь задерживает дым и прочую грязь, очищая воздух и спасая надевшего этот костюм от удушья.
Это были придуманные недавно костюмы для пожарной стражи — вигилов. Их изобрел какой-то жрец, должно быть, очень умный. И начальство тех, кто занимается «диким огнем», сочло, что придумка будет нелишней в их опасном хозяйстве.
— Одевайтесь! — скомандовала Смолла. Как ни странно, в незнакомые прежде костюмы, называвшиеся мудреным ахайским словом «скафандр», девчата влезли без проблем. Единственное — Орланда замешкалась, пристраивая на груди Ваала. Она очень боялась, что эта суровая женщина с обожженным лицом не разрешит взять с собой ее маленького друга, но Смолла, напротив, отнеслась к кусику даже с некоей долей уважения. Взвесив в руках два оставшихся мешка, Смолёная один взвалила себе на спину, а другой сунула Орландине.
— Вот это ты понесешь. Тут сверху еда кое-какая, что мать твоя на первое время собрала, ниже — всякое барахло.
— Тяжеловато, — пожаловалась девушка, взваливая суму на плечо.
Еще бы! Там еще деньги — триста монет. Все, что нашлось у твоей матери и у меня, да еще полсотни Гордиана, за которого тебе давно бы пора было выйти замуж, будь у тебя хоть капелька ума в твоем пустом котелке. Давай, быстро заканчивай одеваться и полезай вниз, непутевая дочь достойной женщины.
— Пойдем, сестра, — подтолкнула Орландина скукожившуюся послушницу.

По веревочной лестнице они спустились в темную глубину колодца. Футов пятьдесят или около того.
Стены были выложены потрескавшимися старыми кирпичами — неровными, словно даже набухшими от времени.
Когда спускавшаяся последней Смолла спрыгнула на осклизлый камень пола, она дернула тонкую веревочку, и лестница бесшумно упала вниз.
Потом она вынула из сумки светильник, открыла крышку, и тот засиял зеленоватым сиянием.
Орландина осмотрелась. Сводчатые стены сходились довольно высоко над головой — не только она, но и их проводница не достала бы потолка, даже встань Смолла на цыпочки.
— Это Третья большая труба, — объяснила Смолёная. — Она идет через весь город, но нам нужно лишь до Второго рыночного сборника! Там свернем, и почти по прямой, до самого конца.

…Серапис, как уже говорилось, был одним из самых больших городов мира, если вообще не самым большим. Полтора миллиона человек — больше, чем было до недавней эпидемии чумы в старом Риме. Может, даже больше, чем в далекой Магадхе, больше, чем в Бейджине, не говоря уже об Ильменске с Толланом.
И соответственно, его канализационная система могла быть причислена к чудесам света.
Была канализация, построенная еще при основании города и действующая до сих пор. Была канализация недолгой эпохи владычества Эйрина. Была новая канализация, из соединенных свинцом кирпичей, ведущая от кварталов дорогих вилл и особняков. Были обычные сточные канавы окраин, кое-как накрытые каменными плитами.
И все это образовывало знаменитую далеко за пределами города Великую Клоаку.
Пожалуй, самую важную часть Сераписа. Ведь даже без магистрата и претории вполне можно было бы обойтись. Но исчезни она — и город просто утонет в собственном дерьме. Власть это понимала, и дошло даже до того, что под страхом штрафа и порки нужду полагалось справлять в специально отведенных для этого учреждениях, где за проход взимали плату от медного асса с поденщика до бронзового сестерция с купца и серебряного денария с нобиля. «Золото не воняет», — так объяснил оторопевшим горожанам тогдашний проконсул.
Помогало это, честно говоря, мало. Был совершенно дикий случай, когда одного из квесторов, спешившего на важное заседание, окатили полным ушатом помоев, выплеснутым с шестого этажа, буквально в центре города. Происшедшее имело то последствие, что покрытый с ног до головы зловонной жижей член магистрата не смог появиться в ратуше, из-за чего важнейший подряд в два миллиона сестерциев уплыл к купцам из враждебной корпорации.
Власти Сераписа ставили на главных сливах и самых больших водопропускных колодцах решетки, чтобы не забивать жизненно важную часть городского организма.
И с этими решетками и возникали проблемы. Керамические ломались колесами телег и копытами волов, или их били вездесущие хулиганистые мальчишки Сераписа. Железные ржавели, превращаясь в труху буквально за один сезон. Не долго думая, железо заменили бронзой. Некоторое время шла борьба между канцелярией благоустройства, в ведении которой находилась канализация, и сераписскими ворами, выламывавшими ценный металл и обращавшими его в звонкую монету. Бронзу сменил свинец, прочность которому придавала толщина изделий. Красть меньше не стали. Наконец, плюнув на все, магистрат пригласил из Армянского царства несколько артелей каменотесов, славящихся умением творить с гранитом чудеса, и те за полгода изготовили потребное количество каменных решеток, употребив на это базальтовые плиты от складов Старой Гавани.
Впрочем, проблем от этого убавилось мало. То забивались подземные потерны канализации, то из стоков выползали табуны на редкость злых и смелых крыс, то какой-нибудь отводок проваливался — и как назло под людной улицей, купеческим особняком или трактиром.
И вот в этот лабиринт им предстояло нырнуть.

Коридор шел с заметным уклоном вниз. Стены, выложенные из глыб известняка, некогда белого, а ныне темного от въевшейся грязи, спускались в обе стороны, словно повторяя изгиб склонов холма.
— Это где мы? — спросила Орландина.
— Тут когда-то стоял дворец эйринского наместника, — пояснила Смолла. — Потом его растаскали на строительство фортов, даже фундамент раскурочили: больно хороший камень был. А сток остался.
Девушка хотела было спросить, а откуда про него знает старая огнеметчица, но тут сестра громко взвизгнула — у стены сидел наполовину рассыпавшийся скелет.
Крик улетел в темноту и вернулся многажды отраженный эхом.
Даже под комбинезоном было видно, как воительница презрительно пожала плечами. Подойдя к скелету, Смолла показала на треснувший свод черепа.
— Должно быть, заполз сюда уже раненный, да так и умер, бедолага. Пошли. Давайте, девки, вперед.
«Девки» молча повиновались.
Они все дальше углублялись в лабиринт сераписских подземелий. Под ногами чавкало — вода (если это можно так назвать) достигала икр.
Несколько раз им приходилось идти по колено, а то и по пояс в гнусной жиже, однако, слава всем богам, костюмы выдерживали едкую зловонную смесь. С потолка капали крупные капли.
Порой попадались крысы, причем не по одиночке, а по две-три, но грызуны не проявляли нехороших намерений, наоборот, завидев свет магического светильника, проворно удирали во мрак.
Они проходили через залы, вырубленные в забытые уже времена, куда стекались сразу несколько коллекторов. Мимоходом Смолла называла улицы и главные здания, которые находились сейчас у них над головой. Иногда вверху виднелись зарешеченные отверстия, ведущие на улицу. В этот момент Смолёная предусмотрительно прятала светильник в сумку, хотя возможность того, что за ними наблюдают сверху, была ничтожной.
Миновали какую-то мощную каменную кладку.
— Это старая городская стена, — сказала огнеметчица. — Ее снесли лет триста тому, когда город расширился. На поверхности ничего не осталось, только фундамент.
Известняк тоннеля вновь сменился кирпичом. Запах понемногу стал пробиваться сквозь фильтры.
В одном месте Орланда сдавленно вскрикнула. На скрещенье трех вырубленных в скале тоннелей сверху, из узкой щели, стекал кровавый ручеек.
— Не боись, монашка, — прокомментировала Смолла. — Это кровь жертвенных быков. Над нами храм Сераписа, покровителя нашего города.
Они возобновили движение, продолжая двигаться среди городских отходов.
Не раз Орландина с удивлением замечала на стенах у некоторых выходов какие-то непонятные знаки.
— Говорят, — сказала она вдруг, — что есть такие тоннели, которые при свече или факеле видны, а на самом деле их нет. Попадешь в такой и не выберешься.
— Не поминала бы в таком месте всякие страсти, — буркнула их проводница. — Бывает и такое. Под землей ведь не так, как на земле. Только у нас светильник не обычный и в его свете все, что надо, видно. Да и знаю я, куда идти, не потеряемся. А кроме того… Если такие штуки в Сераписе и есть, то не в этом дерьмовом царстве, а в старых эйринских подземельях. Там, говорят, есть еще штольни, при атлантах пробитые. А в дерьме какое ж волшебство?
Вновь чавкающий под ногами ил, нарастающая вонь, пот, пропитывающий одежду под провощенной кожей.
Если ей нелегко, то сестренке каково?
Поэтому сообщение Смоллы, что они уже вышли за пределы Сераписа и скоро покинут катакомбы, было воспринято Орландиной с энтузиазмом.
Но прошло где-то полчаса, и старая воительница начала проявлять признаки беспокойства.
Она что-то бормотала, так что из-под капюшона доносилось лишь неразборчивое, но сердитое бу-бу-бу.
— Кажись, малость заплутали… — изрекла она спустя какое-то время. — Вернуться, что ли?
Потом вдруг прислонилась к стене, как будто к чему-то прислушиваясь. Недоуменно подняла левую руку.
— Ах, вражий уд мне в печенку!! — прошипела она. — Мало что заблудились, так еще и это… Сколько уж лет прошло!
— Смолла, ты в порядке? — обеспокоенно спросила Орландина.
— Хрен в грядке! — огрызнулась старая воительница. — У тебя меч далеко?
На секунду Орландина решила, что Смолёная и впрямь слегка тронулась умом или, может, ядовитые пары одурманили ее мозг: что тут мечом рубить прикажешь? Дерьмо? Но, глядя, как та пытается развязать мешок, где лежал арбалет, обеспокоенно вспомнила все те мрачные слухи, что ходили в Сераписе о Бледной Подземной Тетке, Чумном Жреце, Большеротом Черве и тому подобном. Ей стало откровенно страшно. Кажется, слова насчет несовместимости магии и нечистот не вполне соответствовали истине.
— Медленно отходим назад, — процедила сквозь зубы огнеметчица.
Но неожиданность пришла именно сзади. Сперва Орландина даже решила, что их волшебная лампа внезапно увеличила яркость, и только в следующую секунду поняла, что свет бьет из-за спины.
Она обернулась…
Можно было бы подумать, что трое детей лет семи-восьми непонятно как оказались в этом зловонном аду. Если бы…
Если бы не зеленый цвет кожи. Если бы не большие желтые глаза. Если бы не короткая пегая шерсть, похожая на кошачью, заменяющая существам волосы. Если бы не заостренные уши и острые маленькие клыки. Если бы не костюмчики из неизвестной серебристой ткани и не высокие сапожки из фиолетовой чешуйчатой кожи. И не жезл с ярко светящимся навершием (много ярче их «вечной лампы») в руке одного из них.
Две троицы молча смотрели друг на друга.
Люди совершенно не представляли, что делать. Нелюди, видимо, тоже.
— Батюшки светы, гоблины! — прошептала Смолла.
Из-под маски голоса было почти не слышно, но существа тем не менее различили ее слова.
— Не хоблин — файри, — уточнило одно из них, то, что с фонарем.
— А-а-а! — размахивая руками и ногами, кинулась вперед послушница. — Вот я вас сейчас, нечистая сила!
Легкое движение посоха в ее сторону.
Словно наткнувшись на невидимую преграду, Орланда споткнулась и молча рухнула навзничь, так что Орландина с трудом успела ее поймать.
Инстинктивно амазонка собралась сорвать с сестры капюшон.
— Что творишь?! — рявкнула на нее Смолёная, к которой, похоже, вернулось самообладание. — Она ж задохнется!
Метательница «дикого огня» шагнула вперед, зачем-то протянула к чужакам левую руку и заговорила на странном чирикающем языке. Явно с трудом, запинаясь, но уверенно.
И маленькие создания как будто потянулись к ней, отмякли, и настороженность в их позах исчезла.
«Все боги! Нечисть испугалась людей?!»
— Дай им что-нибудь, — скомандовала Смолла. — Ну, не знаю там вино, мед, золото…
Недолго думая, Орландина, прислонив сестру к стене и придерживая плечом (было это весьма неудобно), вспорола ножом одну из сумок с припасами и вытащила первое попавшееся. Это оказался замшевый мешочек с дорогим лакомством — вендийским тростниковым сахаром.
— Крейк?! — чирикнул тот человечек, что выглядел старшим.
— Крейк! Крейк! — зачирикали его спутники, каким-то чудом унюхавшие аромат сладкого сквозь здешнее зловоние.
Один из них, самый маленький, подбежал к Орландине, протянул крохотную ручку, заискивающе заглядывая девушке в лицо своими огромными золотистыми глазищами. Неожиданно тронутая, амазонка вложила сахар в лапку создания.
Что-то прочирикав, существа скрылись во мраке. Причем сделали это в буквальном смысле слова. Просто яркий свет, исходивший от жезла старшего из них, погас, а когда зрение людей привыкло к полумраку подземелий, тех уже и след простыл.
— Промахнулись мы малость, — сообщила Смолла, попытавшись вытереть пот со лба и усмехнувшись, когда перчатка наткнулась на толстую кожу капюшона.
— Нам нужно на тысячу шагов назад и влево — там ход к главному стоку. Его почти и не видно…

Волоча пребывающую в полуобмороке Орланду, они двинулись в обратном направлении и минут через пятнадцать уже были возле огромной каменной решетки — выхода из западного коллектора, лежавшего в двух милях от предместий Сераписа.
Вот уже между колонн в тусклом свете Селены виден густо заросший высокой, в человеческий рост, травой и корявыми кустарниками каменистый склон.
Они выбрались наружу, осторожно оглядываясь. Но никого рядом не было. Видать, те, кто охотился на сестер, считали канализацию непроходимой, а может, просто забыли о ней. Посторонних же людей надежно отпугивал крепкий дух городских отходов. Лишь окрестные земледельцы время от времени наезжали сюда за ценным удобрением, но набирали его подальше от устья.
Пройдя топким болотцем, над которым вились стаи мух, отошли на пару сотен шагов, и тут им улыбнулась удача — на их пути попался ручей, куда все они (включая начинающую приходить в себя Орланду) немедленно залезли, сев на корточки. Сполоснувшись, выбрались из кожаных доспехов, после чего обе сестры тут же растянулись на травке.
Смолла тем временем, без всякой брезгливости, скатала все еще густо благоухающие костюмы и упаковала в плащ. Потом принялась накладывать туда землю и камни. Еще пара минут, и тяжелый сверток упал в протоку.
— Вот так, — прокомментировала она, обратившись к Орландине. — Понятно, что я делаю? И не лежать на голой земле! Ночь, простыть можно.
Орландина кивнула. Случись найти тут кому-то защитные комбинезоны, да еще пропитанные соответствующими ароматами, сразу будет ясно, что кто-то покинул Серапис через канализацию.
— Сестра, я, кажется, бредила, — простонала послушница, только теперь окончательно пришедшая в себя. — Мне привиделись зеленые черти!
— Бывает, — лишь пожала плечами Смолла.
Затем стащила перчатки и, отшвырнув их прочь (Орланда охнула, увидев покрытые жуткими шрамами кисти рук), поманила за собой воительницу. Отойдя шагов на десять, огнеметчица стащила с пальца тяжелый перстень старинной работы из бледного низкопробного золота с вставленным в него зеленоватым опалом.
— Это не на продажу, — пояснила. — Просто вдруг вы окажетесь в Александрии, отдашь этот перстень Потифару, жрецу премудрого Тота. Помнишь, я как-то говорила тебе про него? Он сейчас вроде как в силу вошел, при дворе обретается. Вручишь с приветом от меня и все расскажешь, как есть.
— А… — начала было Орландина.
— Не время сейчас мемуары разводить, — бросила Смолла. — Ну, я ж тоже была когда-то молодая, и не Смолёная. Не была бы дурой вроде тебя, сейчас бы в золоченой карете ездила и в столице жила. Вот. Запомни: херихеб Потифар из Фив… А еще вот. — Она стянула с мизинца маленькое черное колечко. — Его тоже береги. Это перстенек, дающий власть над всякими Древними Народцами. Вернее, не то чтобы власть… Ну, с ним ты сможешь попросить помощи у разных «соседей», если твоя сестра их не распугает. Не факт, что они тебе помогут, но поговорить ты с ними сможешь.
Орландина только что не села.
Впервые, пожалуй, за свою жизнь она видела доподлинно волшебную вещь, причем эту вещь ей дарили просто так.
«Вот прочему „зелененькие“ нам помогли!» — промелькнуло у воительницы.
Она приготовилась было отказаться, мол, это уж слишком.
— Бери, говорю. Сэйра просила сделать для тебя все, что могу. Мне самой, если разобраться, не особо оно помогло. Вот только разве у этих зеленых дорогу спросила.
— Чего это они нам явились? — спросила Орландина, ни к кому не обращаясь.
— Исида их знает! — искренне пожала плечами Смолла. — Спасибо им, конечно, за подсказку… У нас-то, в Корнуолле, сеидхе с сидами и прочие не особо в диковинку… Думаешь, чего это я не испугалась? В прежние годы от них даже дети рождались. Может, родную кровь почуяли? Кольцо опять же…
— А если бы не было кольца, так бы нас и бросили? — поинтересовалась Орландина.
Огнеметчица мрачно уставилась на нее.
— Не знаю. — А потом посмотрела еще внимательней на амазонку, слегка напрягшуюся под этим взглядом. — А я вот подумала: может, они не нам, а тебе помогли? — Потом вдруг крепко обняла девушку. — Эх, если бы я под огнемет тогда не попала, у меня, может, такая же дочка была… Сэйра да ты — вот и вся моя родня… Вот, думала свое добро тебе завещать, а эвон как все получилось. Наверное, уже не свидимся.
— Ничего, — невпопад заявила Орландина. — Как устроимся, дам знать…
— Не вздумай! — прикрикнула на нее Смолла. — Не вздумай, пока не будешь уверена, что тех, кто все это провернул, нет в живых. Сэйре, конечно, будет паршиво без вестей от тебя. Но куда хуже будет смотреть на твою казнь.
Послышался тележный скрип и перестук копыт. Смолёная совсем не обеспокоилась. Кусты раздвинулись, и появился Чижик. За ним маячила морда впряженного в набитую сеном телегу старого меринка.
— Ну, все, — махнула рукой огнеметчица. — Давайте, грузитесь.

Часть вторая
МИР ИНОЙ

Глава 7. СТРАННИЦЫ

— Ну, сестричка, вот и добрались, — с облегчением вздохнула Орландина.
Корабль, неторопливо поднимаясь на покатую волну открытого моря и скатываясь вниз, входил в гавань Тартесса.
Под ударами волн поскрипывали борта судна, им вторили балки и шпангоуты, за ними отзывались все сочленения.
Длинный пенный след уходил вдаль, к горизонту за кормой. Матросы бодро сворачивали паруса. А навстречу уже спешила буксировочная галера, чтобы без проблем оттащить корабль к пирсу.
«Дельфин» уже не первый год, а скорее даже не первый десяток лет бороздил бескрайнюю водную пустыню. Был он из тех бесчисленных морских трудяг, что ползают по Срединному морю от одного имперского города до другого, перевозя любой — от шкур до горшков — товар и небогатых пассажиров.
У этих корабликов нет ни порта приписки, ни постоянной команды, и они так и проводят свою корабельную жизнь в бесконечных странствиях. Сегодня он грузится в Барсине, завтра разгружаются в Неаполе, оттуда тащится к дакам, к куявцам в устье Данапра или к берегам Великой Армении — в Диоскурию-Сухум. А случается, войдет в Нил-батюшку, пройдет Великим Каналом — и вперед, в Эфиопию и Нубию по Красному морю.
И где, на каком корабельном кладбище кончит свою жизнь, про то даже владыке морей Нептуну неведомо.
Поэтому из дюжины торчавших в гавани Массилии суденышек они и выбрали этот — попробуй-ка проследи его маршрут и разведай, где вышли две пассажирки?
Плавание прошло в целом благополучно, хотя пираты и озоровали иногда в этих водах.
Несколько раз небольшие, в пять-шесть голов, стаи синих акул увязывались за кораблем, но вскоре отставали. Дважды в волнах видели гребнистое тело морского тритона, для людей почти не опасного, но нелюбимого мореходами за то, что слишком уж ретиво служит грозному Нептуну, портя рыбацкие снасти. Один раз даже встретили крокодила-рыбоеда.
Небывалый ужас познали лишь единожды. Когда над самым «Дельфином» проплыл в небе диковинный зверь. Длинноклювый, с огромными кожаными перепончатыми крыльями. Точь-в-точь как у нетопыря.
Завидев корабль, дракон (или что оно там было) слегка снизился, и испуганные пассажиры увидели, что рептилия несла на себе седока. Впрочем, чудище тут же вновь взмыло в небо, махнув длинным змеиным хвостом, завершавшимся легкомысленной пушистой кисточкой, и только его и видели.
Потом всю оставшуюся дорогу пассажиры и экипаж судили да рядили: был ли всадник или это им просто померещилось.
Орландина в общих спорах не участвовала. Однако готова была поклясться, что этого человека она уже видела. Тяжелый взгляд водянистых глаз, превращающий сердце в камень, ей ни с чем не спутать…
Но вот путешествие закончилось, и две сестры, разлученные когда-то судьбой или людьми и нашедшие друг друга при столь трагических и невероятных обстоятельствах, прибыли в древний Тартесс.

Впрочем, никаких сестер-близнецов  на борту «Дельфина» не было.
Исчезли наемница и монашка, словно бы их никогда и не существовало. Пропали бесследно не имеющие фамилии девица Орланда, послушница обители Марии-Магдалины, и почти вдова Орландина из воинского сословия.
Вместо них появились Агриппина, третья дочь настоятеля небогатого барсинского храма Святого Симаргла, едущая к родне в Новый Карфаген, и Стар, сопровождающий ее двоюродный брат (на два года моложе ее), выросший в семье торговца оружием и мечтающий продолжить семейную традицию на новом месте.
Агриппина выглядела как и положено приличной девушке из зажиточной семьи. Строгое платье, белые чулки и тупоносые башмаки, в меру румян, в меру подведенные глаза. Одним словом, девушка как девушка. Голову украшала не уродливая камилавка, а изящная шляпка по галльской моде. До пояса спускалась толстая коса, естественно, фальшивая, предусмотрительно положенная в узел с барахлом, матушкой или Смоллой. Правда, пришлось изрядно попотеть, пока ее присобачили на голову Орланды. Ни у Орландины, ни тем более у послушницы обители Марии-Магдалины навыка обращения с подобными украшениями не было.
А вот Орландина изменилась куда как сильнее.
Неровная копна волос торчала над вполне мальчишеским лицом. Свежим, розовощеким, с несколькими волосками, пробивающимися на верхней губе и подбородке (приклеивая их, она изрядно помучилась). Голос звучал хрипловато, а речь была пересыпана словами не очень-то приличными.
На ее поясе болтался скрамасакс — короткий меч, напоминающий мясницкий нож для разделки туш (впрочем, что такое любой меч по сути, как не орудие для разделки живого мяса?). Клинок, не слишком уважаемый профессионалами, но повсеместно, где простолюдинам разрешено носить оружие, любимый горожанами и земледельцами. Привлекает их простота в обращении и дешевизна. Скрамасакс обычно куют из неважной стали, а потом закаливают до твердости булата — его можно сделать потолще, и он не переломится от сильного удара. От обычного меча отличается разве что двумя приклепанными у рукояти захватами. Оружие не очень по руке мальчишке, но ведь мальчишка-то вырос среди оружия!
А если бы кто-то вздумал заинтересоваться родственниками поосновательнее, то и Стир, и Агриппина могли бы показать рекомендательные письма, заверенные оттисками печатей.
Эти письма Орландина написала за пару часов перед самой посадкой на «Дельфин», чем повергла недавно обретенную сестру в глубокое изумление.
— Ты умеешь писать? — Орланда и в самом деле искренне удивилась.
— А то нет?! — не без гордости ответила воительница. — На двух языках даже.
Как она пояснила, любая бумага действует на любого стражника, в особенности же неграмотного, весьма положительно, давая понять, что перед ним не какой-то прощелыга, а человек с каким-никаким, а положением в обществе. Эту нехитрую премудрость вместе со многими столь же полезными вещами втолковал ей Рецимер — наставник прознатчиков Сераписского легиона вольных воинов.
Тогда же, буквально на ходу, были придуманы и заучены легенды, которые они будут рассказывать попутчикам.
Орланда (то есть Агриппина) покинула родные места потому, что христиан в Барсине не так много. Все больше поклонников бога-быка Аписа, Весты-Исиды и Меркурия. А в Новом Карфагене община поклоняющихся кресту куда как многочисленна и богата, и благовоспитанная дщерь слуги Господнего наверняка найдет себе подходящую партию — единоверца с достатком, который соблазнится не богатствами, но скромностью, целомудрием, и красотой.
Все это Орланда и излагала женщинам-попутчицам, норовившим подкормить бедную девочку, направляющуюся в чужой город, и ее вечно голодного ручного зверька с жутким именем Ваал (кусик стал в женской компании всеобщим любимцем).
Что до Орландины, то есть Стира Максимуса, то все обстояло еще проще. Оружейная лавка дяди достанется старшему брату, а ему предстоит устраивать жизнь, как повезет. И слава всем богам, что нашлись родственники по матери, которые согласились взять его к себе.
Орландине, надо сказать, пришлось потруднее. Поселили ее, что естественно, в мужском трюме. А одно дело — просто прогуляться в мужской одежде по улицам, и совсем другое — изображать из себя создание противоположного пола все двадцать четыре часа. Тем более в общем трюме было довольно душно, и половина раздевалась почти догола.
Хорошо хоть вода была еще холодновата, и освежались, прыгая за борт, немногие.

Галера подтащила корабль к причалу, и пассажиры начали сходить на берег.
Сошли с него и родственники — двоюродные брат и сестра.
Парочка зачем-то свернула в подворотню, из которой уже вышли две девушки, хотя и не близнецы, но похожие друг на друга.
А вскоре они добрались до таверны, расположившейся на улице Синего Льва.
Заведение именовалось «Хозяин морей».
На вывеске был искусно изображен громадный корабль на фоне синего моря и зеленых островов, окаймленных золотыми пляжами. Судя по всему, имелся в виду классический карамуссал, вмещающий три тысячи полновесных бочек. Но художник явно перестарался — тут тебе и пять рядов весел, торчащих, как лапки у многоножки, и аж четыре мачты вместо положенных трех, и огромный, сияющий золотом огнемет на носу. А над кораблем вздымал свои щупальца разъяренный кракен — раз в пятнадцать больше обычного. Не вызывало сомнений, что посудину ждет гибель, причем в самом ближайшем будущем.
Девушки вошли в таверну. Навстречу тут же вышел хозяин — седовласый человек, на лице которого играла профессиональная улыбка, а глаза скептически ощупывали потенциальных постояльцев.
— Добро пожаловать, уважаемые. Вы хотите остановиться в моем скромном заведении? Серебряная дисма в день. Можете взглянуть.
Они последовали за хозяином и поднялись по лестнице галереи на третий этаж.
В номере не было ничего, кроме двух кроватей, стола и окованного медью сундука. В углу приткнулись кувшин и умывальный тазик.
Орландине тут понравилось.
Ни грязной соломы на полу, ни простецкой ящичной койки, ни сальных свеч, ни несвежего белья, ни клопиных следов. Гладкий сосновый пол, восковые свечи, чистая постель. Что еще нужно? Были, конечно, тут номера с персидскими коврами и бархатными занавесками. Но, во-первых, не надо транжирить деньги, которых и так немного, а во-вторых, незачем привлекать к себе лишнее внимание.
— А помыться у вас можно? — полюбопытствовала Орланда.
— Да, на втором этаже купальня. А если есть желание, то в трех кварталах термы.
— Хорошо, это нам подходит.
— Как вас прикажете записать?
— Белинда… — ляпнула первое попавшееся имя Орландина. — Сераписская амазонка, и… — Она посмотрела на сестру.
— Сусанна, — поспешила на помощь та. — Повариха.
Хозяин поклонился и вышел.
— Ладно, — бросая вещи на койку, изрекла воительница. — Пойдем, что ли, сполоснемся с дороги, Сусанна.

Купальня тут была выше всяких похвал — с отдельными «кабинетами», отделанными мрамором, и даже с теплой водой, согревавшейся от кухонного дымохода.
Скинув грязное барахло, Орландина с наслаждением подставила тело падающей с потолка струе, но тут заметила, что сестра так и осталась в своей нижней рубахе.
— Ты чего? — спросила она. — Сама ж первая спросила. Давай, разоблачайся, так и быть, пропущу вперед.
Орланда шагнула под струю.
— Эй! — возмутилась прознатчица. — Что ж ты в одежде-то под воду лезешь?
— Ну, у нас так полагалось…
— Вы у себя в этой вашей обители и мылись в сорочках? — усмехнулась Орландина.
Сестра кивнула.
— Чтоб… соблазну не было.
— Веселые, как я посмотрю, были у вас там порядки. А вот в Куявии, даром что христиане, в бане мужики с бабами вместе моются. Мне княжна Светлана рассказывала, когда я ее охраняла.
Бывшая послушница не реагировала, и, поняв, что слова тут неуместны, Орландина просто подошла к замершей сестре и решительно стащила с нее рубашку через голову. При этом ветхая ткань треснула в нескольких местах.
Со стороны ситуация выглядела несколько пикантно. Как будто парень раздевал стеснительную девушку, пришедшую на любовное свидание, но робеющую близости. (Зайди кто к амазонке со спины, именно так бы и подумал.)
Невольно Орландина сравнила себя с сестрой. Да, прежде их и в самом деле можно было перепутать. И перепутали же!
Фигуры похожи. Та же тонкая кость. Было время, она чуть не плакала, что нет в ней, как ни тренировалась, той крепости и солидности, что была у многих ее товарок. Хотя и матушка Сэйра, и наставники объясняли ей, что нужно как раз использовать это и упирать на гибкость и скорость.
Даже кисти рук у них не слишком сильно отличаются по размеру. Только у сестры кисть мягкая, с тонкими пальчиками, а у нее ладонь с квадратными мозолями от рукояти клинка. И пальцы у Орландины крепкие. Бывало, она их едва ли не в кровь стирала, вонзая во влажную красную глину у гончарных мастерских.
У обеих шеи изящного абриса, стройные ноги… Хотя по ногам-то их отличить проще всего. У бывшей послушницы узкая и длинная ступня с небольшой изящной пяточкой и тонкими пальцами — нога благородной дамы. А у нее широкая да обрубистая — ступня, много прошагавшая по тяжелым дорогам. И подошва жесткая и мозолистая, не то что нежно-розовая сестричкина.
А уж стоило снять одежду — и отличия буквально бросались в глаза.
Долгие тренировки и бои оставили на теле воительницы явственные следы.
Плечи у нее широковатые для женщины и разработанные, зато талия потоньше, чем у Ланды. В монастырях вроде бы положено поститься и, как это… «умерщвлять плоть», но с десяток фунтов сестренке сбросить бы не помешало.
Но бюст у Орланды — впору позавидовать.
Бедра у нее стройнее, а у Орланды — пышнее. Живот у одной плоский и твердый, а у другой — мягкий и вполне женский, чуть выдающийся вперед.
Ну и, конечно, татуировка.
Орландина вспомнила, как в шестнадцать совсем собралась было сделать на животе шикарную наколку у мастера из Чжунго — красный дракон с синими крыльями и изумрудными глазами, верхом на котором голая девка с мечом. Но тут как раз началась эта сицилийская заварушка и она отправилась на свою первую войну, откуда вернулась, приобретя первые шрамы и лишившись некоторого количества дури в голове.
Вдруг ее посетила весьма фривольная мысль: а интересно, в постели их смогли бы различить? На ощупь, к примеру? Все-таки Орланда мягче и малость потолще ее? Подумав, воительница решила, что скорее нет, чем да.
И мнение всех, с кем она это обсуждала, и ее личный небольшой опыт (муж и два мимолетных любовника, как-то случившихся у нее после его исчезновения) гласили, что в такие моменты мужчины думают совсем о других вещах. Наверняка, если натянуть юбку на дуплистое дерево, и то найдутся такие, что побегут к нему со всех ног.
Ей вспомнился центурион Максентий, который выбил на своем щите многозначительный девиз: «Все, что шевелится». И снабдил еще изображением того, что грамотеи в Вендии именуют лингамом, в Италии — фаллическим символом, а простые люди называют менее благозвучно, зато вполне понятно.
А вообще, во всей этой истории самое хорошее — что они встретились и Орланда убралась из своего монастыря. Не дело, что такое шикарное создание пропадало за каменными стенами. Ей определенно нужно выйти замуж, да побыстрее. Ведь уже восемнадцать, как и Орландине. По всем меркам, принятым хоть в какой земле, почти перестарок.
Однако вот еще забота — выдавать сестру замуж. К тому же без приданого.
Ей самой в этом смысле легче. Как-никак вдова (ну, почти что вдова), с нее спрос другой.
Да, выбраться-то они выбрались, а вот что будут делать теперь? Для начала, чем будут добывать хлеб насущный? Среди всех корпораций наемников женщин в качестве воинов принимал только Сераписский легион. Другие, правда, тоже охотно принимали, как и кадровые легионы, но только в одном-единственном качестве — обозной шлюхи.
Единственное, где она может приложить свои силы, — это работа телохранителя. Телохранители-женщины всегда очень ценятся.

— Ой, что это у тебя? — вывел ее из раздумий голос сестры. — Какой ужас!
Орландина подумала, что речь идет о ее татуировках, и приготовилась выслушать речь насчет морали и приличий.
— Что это?! — испуганно повторила Орланда, протягивая пальчик к белому треугольничку шрама под ее левой грудью.
Амазонка уже решила рассказать про тот бой, когда она прикончила своего первого врага, но вдруг раздумала. Что-то не тянуло ее хвастаться трупами перед единственным родным по крови человеком. Впрочем, выражение подлинного ужаса на лице сестры доставило ей некоторое удовольствие. А вот она тогда почти не испугалась, хотя запомнила этот случай хорошо.
И вдруг… Орландина вновь заново словно вернулась в тот день. И вновь пережила… Нет, на этот раз все было по-другому. Она ощутила, как сталь входит в ее тело, услышала даже сквозь звуки близкого боя, как со скрежетом лопаются кольца доспеха, почувствовала, как чуть затормозившее острие проходит дальше, между ее ребрами, и как за показавшиеся бесконечно долгими мгновения стилет протыкает ее сердце, останавливая его, и со всех сторон наваливается мрак небытия…
И дальше не было бы ничего. Она бы не отметила свои шестнадцать лет, не целовалась бы украдкой с Чижиком, не встретила бы Клеора, не стала бы женщиной, не узнала бы, что у нее есть сестра… И сейчас только матушка Сэйра помнила бы о ней…
Орландина вздрогнула от обжигающего укола в груди и, чтобы не выдать себя, отвернулась, бормоча про себя молитвы к духам-покровителям об избавлении от жуткого наваждения.
— Это? А это, сестренка, меня убивали, — ответила негромко.
И если бы увидела себя сейчас со стороны, то подивилась, насколько стали похожи их с сестрой лица…

— Плесни-ка еще тепленькой, — попросила амазонка, намыливая голову.
Продолжать невеселый разговор не хотелось.
Ланда с готовностью зачерпнула тазиком воды из бассейна и внезапно тоненько завизжала.
Из водоема на нее глядели два больших круглых и желтых ока.
— Ой! Ой-ой-ой!! — заголосила послушница и разжала руки.
Таз глухо стукнул о мраморный пол.
— Что? — всполошилась ничего не понимающая Орландина. — Что такое?!
Она никак не могла раскрыть глаза — проклятое мыло так и норовило их выесть.
— Там! — рыдала сестра. — Та-ам!..
И никак не могла закончить фразу.
Воительнице наконец удалось справиться с кусачим неприятелем, и она грозно уставилась туда, куда тыкала дрожащим пальцем Орланда.
— Ничего не вижу! — пожала плечами.
— Он-но т-там, — упорно стучала зубами Ланда. — Т-так-кое ф-фиол-лет-тово-ое-э! — И снова залилась слезами.
— Уд святого Симаргла! — выругалась прознатчица.
Был бы при ней ее скрамасакс или хотя бы нож. Так как назло оставила всю амуницию в комнате.
Оглядевшись по сторонам, схватила в руки бронзовый скребок для снятия с кожи остатков гигиенического масла. Такими обычно пользовались атлеты, отмываясь после соревнований. Наверное, забыл кто-либо из постояльцев.
Крепко сжав рукоять своего импровизированного оружия, Орландина сделала пару шагов вперед.
— Эй ты! — крикнула как можно строже. — Выходи!
Вода в бассейне хлюпнула через край.
— Буль-буль!
— Чего? — не поняла амазонка.
Еще одна порция влаги выплеснулась из резервуара.
— Зачэм кырычишь, сыпырашываю? — донесся тихий, как шелест листвы, голос.
— Ой-ой-ой!! — заметалась по купальне Орланда.
Подскочила к куче снятого ими белья и, выхватив свою полумокрую сорочку, тут же напялила ее на себя.
— Я бегу за подмогой! Ой, мамочки!
Входная дверь упорно не желала поддаваться ее натиску. Словно ее кто запер на ключ. Или на запор.
Но задвижка была только с этой стороны.
— Вах, вах, вах! — дунуло от бассейна. — Какой нэрвный дэвушка!
— Ты, извращенец! — не на шутку разозлилась Орландина. — Вылазь, тебе говорю!
Из-под воды показалась круглая и безволосая голова фиолетового цвета. Два желтых совиных глаза с любопытством уставились на обнаженную амазонку.
Не пройди она суровых военных испытаний, то, как знать, возможно, тоже присоединилась бы к неистовствующей от испуга сестре. А так только криво ухмыльнулась.
— Нравится?
Сливовые губы растянулись в подобии улыбки.
— Ныравытся! Харошый дэвушка!
— И давно ты здесь? — поинтересовалась воительница, потихоньку-полегоньку приближаясь к бассейну.
— Давыно, — подтвердила голова. — Сам уже нэ помню, сколыко. Мыного выдэл. Мужчыны, женщины, дэти. Кырасывые и нэт.
— А я? — вызывающе повела плечами. — Я красивая?
Еще шажок.
— Кырасывый. Любылю высе кырасывое. И выкусыное.
Желтые глаза мечтательно закатились, а губы-сливы аппетитно зачмокали.
— Эй, кырасавыца, нэ балуйся!
— Это ты мне? — удивилась прознатчица, замерев на месте.
«Вот гад, разгадал маневр, — расстроилась она. — А так замечательно было бы треснуть его тазиком по башке».
— Нэт, дыругой! — плюнула струей влаги образина.
Из-под воды вылез то ли палец, то ли щупалец и погрозил так энергично, что брызги разлетелись в разные стороны.
— Нэ дыразни Сылу!
Амазонка обернулась к Орланде. Та, вцепившись обеими руками в амулет, висевший у нее на шее, что-то лихорадочно шептала. Воительница не разобрала, что именно. Язык, на котором говорила Ланда, был ей незнаком.
— Пэрыстань, тыбе гаварю! — повысил голос монстр.
Голова устремилась вверх. За нею показалось тело…
— Ой, мамочки!! — процитировала сестру воительница.
Осьминог.
Но почему он разговаривает?!! Ведь природой не положено столь безмозглой твари вести разумную беседу.
— Пэрыста-а-ань!!
Какой мерзкий голос. Так и бьет по ушам. Голова из фиолетовой стала багровой.
— Я сам уйыду! Сам! Сылышыш?!
Орландина почувствовала, что из ее носа потекло что-то теплое. Утерлась рукой. Та стала красной.
Надо же, кровь.
То же самое произошло и с сестрой. Вторая алая струйка появилась в уголке рта Ланды.
— ХЫ-ВА-ТЫТ!!
Невыносимая боль ударила по глазам, ушам, сжала горло…

Когда прознатчица пришла в себя, то первое время не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Сил хватило лишь на то, чтобы повернуть голову и заметить распростертую на полу Орланду.
Сестра судорожно хватала ртом воздух.
— Ты как? — выдавила из себя Орландина, когда, хвала богам, к ней вернулась речь.
— Э-э-э, — проблеяла Ланда, становясь на четвереньки.
Амазонка последовала ее примеру. Потом, собравшись, встала на ноги и шагнула под струю холодной воды. Ледяная влага обожгла тело, но вскоре голова прояснилась. Однако не до такой степени, чтобы девушка вспомнила, с какой стати она очутилась в столь жалком состоянии.
Раздумывать было некогда. Следовало приводить в чувство слабачку Орланду. Та продолжала пребывать в позе собачонки. Сходство с четвероногим довершало поскуливание, вырывавшееся из груди и горла послушницы.
Холодный душ стал хорошим лекарством и для второй из близняшек.
— А что это с нами было? — поинтересовалась Ланда, насухо вытершись полотенцем.
Прознатчица обалдело вытаращилась на нее.
— Ты ничего не помнишь? — процедила, выделяя каждое слово.
— Нет. А ты?
Молчание было ей ответом.
— Такое бывает, — после долгой паузы молвила христианка. — Наверное, мы обе угорели.
— Может быть, — нехотя согласилась Орландина.
Все ее естество бунтовало против столь простого и очевидного объяснения. Что-то случилось, что-то неприятное произошло до того, как они с сестрой впали в беспамятство.
Но вот что?..

Только часа через два после «купания» сестры нашли в себе силы, чтобы спуститься поесть.
В полупустом зале они устроились за столиком, и служанка в оловянном ошейнике рабыни — крупная, сильная, но с потухшим равнодушным взглядом принесла заказанную еду.
Орландина про себя отметила, что в Сераписе такое было бы невозможно. Конечно, рабы там были, но в основном в качестве домашней прислуги, наложниц да еще уборщиков нечистот и исполнителей самых грязных и тяжелых работ.
Лет тридцать назад, как вспоминали горожане, некий богатый купец, хозяин двух десятков таверн, задумал заменить обслугу невольниками и невольницами, заодно возложив на последних обязанность ублажать гостей в задних комнатах. Через три дня после того, как купчина рассчитал своих прежних работников, у ратуши собралась разъяренная толпа членов гильдии слуг и поваров, поддержанная еще дюжиной городских гильдий, сразу учуявших опасность для себя в подобной затее. Особенно же неистовствовали сераписские жрицы любви, объявившие самую настоящую забастовку и дружно отказавшиеся развлекать клиентов, пока купец-выдумщик не откажется от своих планов. Когда же магистрат, не подумав, попробовал было очистить площадь с помощью стражи, именно веселые девицы первыми ринулись в бой, и спустя несколько минут зверски исцарапанные и даже покусанные стражники обратились в бегство. Уже через пару часов власти имперского города Сераписа приняли декрет, строго запрещающий без особого разрешения магистрата использовать невольников на работах, «издревле справляемых свободными горожанами». А не в меру жадный купец потратил изрядную сумму на ремонт разгромленных кабаков. Резко оборвав воспоминания о родном городе (не следует думать о том, что расслабляет), Орландина с удовольствием увидела, что ее сестра не предается мировой скорби, а вовсю наворачивает вкусное жаркое с капустой по-свейски. Рядом с ней примостился кусик и тоже не отставал от своей хозяйки.
— Тебе мясо-то можно? — осведомилась амазонка. — У вас же вроде посты через день положены.
— Пост разрешается не соблюдать тем, кто в пути, на войне или болен, — с достоинством ответила сестра, обгладывая баранье ребрышко. — А кроме того, еще святой старец Амвросий говорил, что не то грех, что в рот, а то, что изо рта.
Ваал согласно хрюкнул, словно и сам был докой в богословии.
— Говоришь, не то грех, что в рот? — непонятно чему развеселясь, переспросила Орландина. — Хм, очень даже правильная мысль… Не дурак был этот твой старец!
Утолив голод, они поднялись к себе.
— Вот что, — начала прознатчица, — не знаю, как ты, но я не представляю, что нам делать дальше. Говорят, одна голова хорошо, а две лучше. Есть у тебя что-то сказать на эту тему?
— Ну… — Орланда замялась.
По ее глазам было видно, что ничего путного ей в голову не приходит.
— Ладно, утро вечера мудренее. Давай спать, что ли.

…Когда утреннее солнце заглянуло в мутные окошки гостиницы, Орландина была уже на ногах. Плеснув в лицо воды из умывального кувшина и одевшись, она растолкала сестру и сообщила, что намерена отправиться в город на разведку. А сестра чтоб из гостиницы ни ногой. И вообще, хорошо, если бы она все время могла просидеть в номере. Дабы вконец не заскучать, пусть, наконец, займется делом. Например, таки попробует расшифровать те документы, которые попали к ним в руки вместе с камнями и «синей пылью». А то все времени не хватало из-за этих пряток-догонялок. Или можно поучить Ваала каким-нибудь уморительным трюкам. Ну, хоть вытаскивать из кисета билетик с предсказаниями. Народ такое любит. Она и сама пару раз умирала с хохоту, наблюдая на рынках Сераписа сцены кусичиных гаданий. Выйдет что из затеи — на какое-то время доход им обеспечен. И пусть толстый тунеядец не ленится, отрабатывает свои харчи.
— А на всякий случай вот, — она протянула Орланде кинжальчик, — как раз по твоей руке. Если что… Короче, если станет кисло, бей сразу без разговоров. Лучше в живот. Да не сверху, такой удар отбивается с полпинка, а вот так, от бедра снизу вверх, слева направо.
Орландина показала, как именно следует бить.
— Я не смогу! — вымолвила Орланда, однако кинжал взяла, хотя и осторожно, как ядовитую змею.
— Сможешь! — отрезала воительница. — Ты такая же, как я…

Оставшись в одиночестве, Орланда посидела некоторое время на кровати. Затем походила по номеру. Повздыхала и принялась за работу.
Записки, обнаруженные ими в мешочках с драгоценностями и наркотиками, были написаны священными иероглифами. Это бы еще полбеды. Иероглифы она, спасибо матушке Сибилле, разбирала.
Вся загвоздка была в том, что автор таинственных записок (несложно было понять по почерку, что писал их один человек) пользовался архаичным вариантом иероглифов, вышедшим из употребления уже невесть сколько веков тому — еще до Цезаря и даже Птолемеев.
Провозившись с час, она только и разобрала, что пару имен: Мерланиус, Арторий, Ланселат. Имена, конечно, громкие и известные, но что это им с сестрой дает?
— Ох, устала! Да и поднадоело порядком. Нужно малость передохнуть.
Взялась за дрессировку. Навертела из кусочка старого папируса трубочек и рассыпала перед кусиком на столе.
— Ну-ка, — скомандовала. — Тащи!
Ваал хмуро уставился на кучку, лежавшую у него перед носом, презрительно фыркнул и повернулся к ней задом. «Угощение» явно не было ему по вкусу.
— Вот что я тебе скажу, милый! — елейным тоном обратилась она к пушистику. — Ты, конечно, уже дважды меня сильно выручил. Можно сказать, спас жизнь…
Кусик согласно хрюкнул и скромно потупился. Что есть, то есть. Если б не его героические зубы, то одному Всевышнему ведомо, что было бы с подружкой.
— И тем не менее, — продолжила воспитательница, — трудиться должны все! Слышишь?! Все-э!!
Зверек, обидевшись на такую черную неблагодарность, потрусил восвояси и забился под кровать. Оттуда раздались его печальные ламентации.
— Ух, дармоед! — подбоченившись, топнула ножкой девушка. — Жрать любишь, а работать нет!
Кстати, о еде. Ведь уже давно обедать пора. Голод властно напомнил о себе неприятным бурчанием в животе.
Позабыв все наставления премудрой сестры, Орланда покинула свое убежище, не забыв аккуратно запереть дверь на ключ, и спустилась вниз. Пятнистого приятеля оставила под замком. Пускай поразмыслит над своим поведением.
Постояльцев, харчевавшихся в столовой зале таверны, было немного.
За небольшим столом в углу степенно вкушала жаркое в винном соусе троица купцов средней руки — небритых и сизоносых. Распространяя запах давно немытого тела, конского пота и перегара, дремал у очага мавр, а может, и туарег, кто их, чернокожих, поймет, все на одно лицо. Пара грубо накрашенных проституток коротала время за столиком в ожидании клиентов.
Давешняя служанка-невольница принесла кашу с фруктами и не слишком большой, хотя и не маленький кувшин с неким дымящимся напитком.
— Это что? — подозрительно поинтересовалась постоялица.
Рабыня пожала плечами.
— Кофе, что же еще?
Мигом покончив с кашей (как же она все-таки проголодалась!), Орланда осторожно пригубила питье, оказавшееся сладким и довольно приятным на вкус. По правде сказать, куда лучше монастырской бурды, которой их иногда потчевала сестра Сусанна! И как ей показалось, в напиток было добавлено что-то покрепче. Впрочем, она не возражала. Ежели чуть-чуть, самую капельку, так оно же и не вредно, и не грешно.
Вскоре кувшин опустел на треть, потом наполовину, потом…
Оглядевшись по сторонам, Орланда не могла не отметить, что окружающее вовсе не такое серое и противное, как ей показалось вначале.
Эти симпатичные девушки у того стола, эти солидные благообразные торговцы… Даже темнокожий… Какой у него мужественный профиль, словно у патриция со старинных картин.
Что-то в сон клонит… Подремать, что ли? Ткнулась лбом в изрезанные доски стола. Вскинулась и затрясла головой, пуча, что есть сил глаза. Нет, так не годится — спать за столом в кабаке! Она же не какая-то там бродяжка…
Странно.
Почему никак не удается поднять башку, словно она приклеена…
Последним воспоминанием Орланды было, что ее кто-то несет на руках, и она бессильно расслабилась, ощущая вонь конского пота и немытого тела…

Глава 8. НЕРАДОСТНЫЕ МЫСЛИ

Трибун Ланселат, ближайший друг префекта Британии Артория, потомок древних кельтских царей, гогоча, как жеребец, гонялся за супругой своего патрона, прекрасной Януарией.
Дело происходило ночью, в священной роще друидов, что в паре миль за окраиной Сераписа, месте, которое Орланде показывали лишь издали и куда ни под каким видом христианке попадать не дозволялось. Тем не менее она, крадучись, пробиралась меж стволов, зачем-то следя за парочкой.
На воине был тяжелый персидский пластинчатый доспех, на Януарии-Жиневер — странное одеяние, состоявшее из замшевых ремней.
Несколько раз на их пути попадались друиды, пытавшиеся прекратить святотатство, но Ланселат просто отшвыривал их пинками прочь с дороги, и убеленные сединами старцы на карачках расползались по кустам.
Вот, наконец, трибун догнал женщину, повалил ее и, затащив в дупло огромного дуба, овладел визжащей от удовольствия красоткой, даже не сняв кольчуги.
Во все глаза Орланда смотрела на эту непристойную сцену.
— Нравится? — с тихим смешком осведомился кто-то сзади.
Девушка в страхе обернулась.
Позади нее стоял советник Артория, верховный понтифик Мерланиус. Его она как-то видела мельком, когда он в свите своего господина приезжал в монастырь.
— Как насчет того, чтобы последовать примеру этой благонравной дамы? — с той же усмешкой осведомился старец.
— Это не с тобой ли? — подавляя страх, бросила она ему прямо в лицо и, подражая сестре, добавила: — Старый козел!
— Понимаю тебя. — Колдун не обиделся.
Миг, и перед оторопевшей послушницей стоял уже не лысый и высохший серокожий субъект, а широкоплечий великан в набедренной повязке и львиной шкуре на загорелых плечах: ни дать ни взять кимр Горро, старший телохранитель Артура.
— Сгинь! — перекрестилась она. — Исчезни, нечистый! Ты, сын дьявола! Вот я тебе сейчас!..
Приняла боевую стойку, примериваясь, куда бы посподручнее ударить чародея.
Мерланиус, опять ставший самим собой, рассмеялся.
— Интересно… Вот, значит, что обо мне думают люди. Кто же тебе такое сказал?
— Матушка Кезия, — запинаясь, промямлила Орланда, — говорила, что…
Не закончив, подавилась собственными словами.
Настоятельница собиралась ее убить. Она уже давно это поняла. Иначе с чего бы это Кезии посылать ее за спрятанным кисетом, не дожидаясь утра? И как «своевременно» появились в том дворе душегубы. Словно наверняка знали, что туда припожалует глупая послушница.
— Вот как? — последовал смешок. — Но если и так, то я по крайней мере знаю своего отца. А вот ты этим похвастаться не можешь.
И шагнул к Орланде, похотливо протягивая руки.
— Не подходи! Я знаю молитвы против нечистой силы! Уже не одного, такого как ты, успокоила!
Никакой реакции. Только руки чародея словно стали длиннее. Вот они уже дотянулись до ее шеи. Холодные, как лягушки, пальцы коснулись кожи.
— Ваал! На помощь! Куси его!
Адский хохот заглушил ее беспомощные вопли.
И вдруг старец резко одернул руки. Словно обжегшись. Точно, вот он даже подул на ладони.
Удивленно вперил в послушницу круглые водянистые глаза.
— Не может быть, — пробормотал вполголоса. — Дивий Ключ? Но откуда… Да нет…
Его руки вновь потянулись к шее девушки.
— Сестра, сестра, спаси! — заверещала она. — Сестра-а-а!!!
И проснулась.
— Ну что тебе, горе мое?
Повернув голову, раскалывавшуюся тупой болью, беглая послушница с великим облегчением увидела Орландину, сидевшую на койке рядом.
— Нельзя одну оставить… Это ж надо, так упиться с кувшинчика кофе с медовухой.
Как сквозь сон Орланде вспомнилось: вливающийся внутрь сладкий напиток, блаженное головокружение, чьи-то руки, несущие ее куда-то…
И тут ужас пронзил ее. Она вспомнила рассказы своих подруг, послушниц и монахинь (в обитель попадали самыми разными путями, и не всегда путями праведными). Повествования о том, что может случиться с девушкой, решившейся в одиночестве предаться винопитию в трактире или ином злачном месте.
Торопливо стала ощупывать свою одежду.
— Спохватилась! — услышала насмешливый комментарий сестры. — О чем только думала, когда пила? Да успокойся, ничего такого с тобой не случилось. Скажи спасибо князю Адхарру. У туарегов женщин уважают, не то что в некоторых просвещенных государствах.
Орланда привстала и, сморщившись, провела рукой по ломящему затылку.
— На, попей, полегчает. — У ее рта появилась чарка с острым рассолом.
И в самом деле, боль отпустила и девушка смогла сесть на койке.
— И с чего ты такое учудила? — продолжала комментировать ее опрометчивый поступок сестра. — Или у вас в этой вашей обители все такие: чуть что, так сразу напиваться и развлекаться? Не зря говорят, запретный плод сладок. Это все от безделья. Зарылись у себя там, словно кроты…
Скверное самочувствие и раздражение выплеснулось наружу. Орланда решительно вскочила. Пусть это ее сестра, пускай спасла ей жизнь и честь, но считать ее никчемной дурой она никому не позволит!
— Сама ты крот! Если хочешь знать, после принятия пострига я собиралась поехать в Персию просвещать огнепоклонников.
Рассмеявшись, Орландина помотала головой.
— Нехорошо смеяться над верой, даже над чужой, — тихо пробормотала девушка, опустив глаза.
— Ой, извини, сестренка, я просто представила, что с тобой было бы…
— Пострадать во имя веры… — начала было Орланда.
Амазонка фыркнула и вновь рассмеялась.
— Пострадать? Если бы у тебя что-то и пострадало, так это то, что ты так боишься потерять. — И объяснила слегка запунцовевшей Орланде: — Определили бы тебя в гарем к какому-нибудь сатрапу, и рожала бы ты ему детишек. Уж я их порядки знаю, была там, как-никак.
— Ты была в Персии? — недоверчиво протянула послушница.
— Ну да, в Экбатанах. Вместе с матерью. Про шаха Каббаса и его наемников слышала?
Глаза Орланды округлились в изумлении.
— Ты была среди «Десяти славных тысяч»? Ты сражалась в том великом походе? Но ведь…
— Да не сражалась я, — пояснила воительница. — Меня матушка с собой взяла, ведь считалось, что поход будет легким. Кто ж знал, что этот идиот проср… проиграет трон?
Да, сераписским наемникам тогда пришлось кисло — отступать по враждебной стране, потеряв обозы, да еще имея на хвосте степную конницу… Под конец, в Эльдурских горах, когда припасы подходила к концу, ей приходилось слышать слова окружающих на тему, что от девчонки вполне может быть толк — как-никак пуд живого мясца…
Она тогда думала, что взрослые дяди шутят. Может быть, и в самом деле шутили. Только вот, вспоминая этих седых убийц, переживших не одну осаду во время жутких Рейнских войн, Орландина прикидывала, что наверняка многим из них довелось попробовать «странного мяса».
Вот, у того же Гордиана старшего братишку сожрали аллеманские наемники в Лютеции — просто схватили игравшего на улице мальчика и уволокли в переулок. Это было уже в конце осады, когда магистрат договорился с войсками Хлодвига Бешеного, чтобы умерших и погибших хоронили за стенами во имя спасения тел от поругания.
— Так что была бы ты там такой себе почтенной матроной, жила бы во дворце, а он делал бы тебе детишек в год по одному… А как помер, пришлось бы тебе выйти замуж за его брата.
— Какой ужас! — передернула плечами Орланда.
В ответ воительница снова расхохоталась. Пожалуй, первый раз за много дней ей вдруг стало по-настоящему смешно.
— Тебе бы все смеяться! — голос Орланды дрожал, и в нем уже явно сквозили слезы.
— Ой, не могу… Ну, в самом деле! Чего страшиться-то! Этой самой штуки! Корня… жизни… Ты баба, так? А стало быть, для этого самого дела на свет родилась!
— По-твоему, значит, женщина — лишь сосуд для удовлетворения мужичьего желания?! — пылко воскликнула Орланда.
— Ну, сосуд там или не сосуд, но только ведь раз Бог создал людей такими, как они есть, совсем, что полагается, то почему пользоваться этими штуками грех? Нет, не понимаю я вашей веры, сестренка.
Послушница хотела было возмутиться, но тут странная мысль заставила ее замолчать. Святые небеса, да ведь повернись все по-другому, это Орландина сейчас в растерянности бормотала бы молитвы и вытирала слезы, а она, Орланда, сурово учила бы ее жить и поминала вполголоса разных лжебогов и бесов.
У девушки даже дыхание перехватило — неужели именно так бы все и было?
Неужели все в мире — пустая игра случая и вовсе нет никакого Божьего промысла в том, что она росла в молитвах и благочестии, в то время как родная сестра воспитывалась в грехе и ужасах мира? И она сама, точно так же посмеиваясь, говорила бы, что невинность и целомудрие хороши до шестнадцати весен и женщина рождается на свет исключительно, чтобы быть рабой мужской похоти? И с непонимающей ухмылочкой пожимала бы плечами в ответ на слова нежной и благочестивой Орландины о ее страхе перед плотским соитием?
Тут мимолетная мысль, удивившая ее саму, промелькнула где-то на заднем плане сознания послушницы: а ведь странно, что это мнение высказывает та, что вроде бы должна была отстаивать право существ слабого пола на свою жизнь и на свободу от мужского всевластия.
Что она была бы грешницей, а сестра — благонравной и боголюбивой…
Здесь Орланда запнулась и только что не дала себе пощечину.
Да что она такое себе позволяет? Как она смеет осуждать родную сестру, предаваясь ужасному греху гордыни?!
Орландина росла среди грубых солдат, не зная иной жизни, и с самых юных лет должна была избрать ремесло наемника, чтобы заработать на кусок черствого хлеба. Ей наверняка доводилось по десять раз на дню отбиваться от домогательств разнузданных вояк…
Она вышла замуж, чтобы почти сразу овдоветь. Подумать только, потерять мужа через три месяца после свадьбы!
Рядом с ней не было никого, кто бы наставил ее в праведной вере, и она поневоле прониклась темными суевериями!
Орланде нужно осторожно, любовью и добротой, направить сестру на путь истинный, а не упиваться своей праведностью!
Минут пять девушка просила у Бога прощения за недостойные мысли.
Тем временем сестра приказала ей одеться. Как она выяснила от одного приличного человека, Миноса, тут имеется специальная контора для женщин, ищущих работу, и вот туда они и отправятся.

Контора, дорога до которой заняла час, вызвала у Орландины некоторые сомнения. Нет, вроде и район был приличный, и вокруг не шныряли оборванные головорезы, и дом не был похож на притон.
Но все же…
В полутемной передней за конторкой сидел лысый упитанный тип.
— Мир дому сему, — поздоровалась Орландина. — Мы ищем работу. Я телохранительница, а моя сестра — служанка. И Криспин сказал нам…
Толстячок поднял глаза от конторки, окинул девушек как будто невидящим взглядом.
— Хм, слегка староваты, но вполне симпатичные, — изрек он. — Восемь, пять и три монеты с рыла, по пятнадцать за ночь, по двадцать пять за день, ежели кто клюнет. Жратва и койка — от заведения.
Орланда испуганно вскинулась, сброшенный этим движением капюшон упал на плечи. Брови хозяина поднялись.
— У, близняшки! Это другое дело. По полдисмы за танец, по три серебряных с клиента…
— Вы не поняли, уважаемый, — сдерживая рвущуюся с уст брань, произнесла Орландина. — Мы не по этой части. Нам нужна работа у какой-нибудь женщины…
На лице колобка возникла целая гамма чувств — недоумение, презрение, насмешка. Девушка уже приготовилась, что он прикажет им убираться прочь, но тот вдруг хлопнул себя по лбу.
— А, ну так бы сразу и говорили! Так это вам не сюда. Это вам надо к Валерии или к Большому Евнуху! Да-да, как раз Валерия сейчас народ набирает! Ступайте прямехонько на улицу Чаек, за два квартала отселе, там уж вам укажут. Да-да, ступайте к Валерии… — И, вновь утыкаясь в бумаги, пробормотал: — Ну, придурок Криспин. Нашел кого посылать! Не видит, что ли?
Обескураженные девчонки вышли на улицу.
— Может, пойдем к этой Валерии? — робко предложила Орланда. — Вдруг он дело говорил?
Терпение Орландины лопнуло.
Повернувшись к сестре, она в соответствующих выражениях объяснила той, что именно за заведение держит оная Валерия и для кого оно предназначается, что конкретно там будут с Орландой делать и что она об этом думает. А также что милая сестрица уже достигла возраста, когда сама может решать свою судьбу, и что если все вышеозначенное ее устраивает, то она, Орландина, не будет ей в этом препятствовать, но тогда им придется расстаться.
Под конец ее речи Орланда просто отвернулась и заплакала.
Орландина мысленно сплюнула. Вот, опять обидела.
— Ладно, сестричка, хватит сырость разводить, — взяла она послушницу за руку. — Пошли. Не ночевать же на улице.
Вернувшись, они сразу поднялись к себе. Не раздеваясь, Орландина растянулась на койке.
— Знаешь, Ланда, я думаю, мы ошиблись, — изрекла. — Наверное, оседать тут не надо. Чую, что в этом городе нашу сестру не уважают. Это же надо — в приличной гостинице мало что рабыни прислуживают, так еще и в ошейнике их выпускать не стесняются.
— Да и Серапис слишком близко, — поддакнула послушница.
Воительница молча согласилась.
Как ей объясняли старшие многоопытные соратники, есть два способа спасения от врага, который тебя много сильнее.
Первый — бежать, пока хватит сил. Чем дальше, тем лучше.
Второй — залечь где-нибудь неподалеку, затаиться и, выждав момент, нанести удар. Да уж, две девки наносят смертельный удар префекту Арторию и всему его воинству, за что божественный август их тут же делает своими наследницами.
Отправиться на Святой остров, как предлагала сестра, и все рассказать тамошним первосвященникам? Ну и что? Кому они поверят: беглой монашке и ее сестре-язычнице или самому влиятельному патрицию Империи, первосвященнику Британии, настоятельнице одной из главных христианских обителей Геба?
И чем они смогут доказать свои слова? Тем, что предъявят камни и «синюю пыль»? Да увидев такое, их сразу же порешат.
Александрия? Далеко. Ох, и далеко же. Поди, еще туда доберись. А там что? Как попасть ко двору августа? Как разыскать этого приятеля Смоллы Потифара?
Вот в таких мрачных размышлениях и прошел вечер.

Сестры улеглись спать, не зажигая свечей.
Заснуть не удалось.
Встав, Орландина подошла к окну. За мутноватыми стеклами было темно и тихо. Ущербная Селена висела низко над крышами. Темноту разрывал только тусклый свет факелов на стенах домов. Редкие припозднившиеся гуляки брели домой.
Амазонка вновь легла, завернувшись в колючее покрывало.
Невеселые мысли никак не хотели ее отпускать. Ну вот, удрали они с сестрой из Сераписа, своего родного города. А дальше-то что?
Хорошо, если Арторий и прочие, кто за этим стоит, забудут о них. А если нет?
Тогда можно где-нибудь осесть, как-нибудь обустроиться… Да, вот именно: «где-нибудь», «как-нибудь».
А если их решат достать, несмотря ни на что? Так и бродить всю жизнь, таясь ото всех и вздрагивая при виде стражника? Это ведь лишь со стороны кажется, что вольная жизнь простая и легкая.
Что бывает с такими бродягами перекати-поле, она представляла. Видела таких, покрытых шрамами с ног до головы, седых в сорок лет, сизых от выпитого, одиноких старух, уже не способных поднять меч и натянуть лук, даром прожегших жизнь, не имевших ни дома, ни семьи.
И хорошо еще, если у них оставался нажитый от кого-то из мимолетных кавалеров сын или дочь… А то ведь одна судьба — доживать из милости при казарме или вообще побираться на городских улицах.
Именно от такой судьбы, вдруг подумала Орландина, ее и старалась оберечь матушка Сэйра, когда выдала замуж за Клеора.
Не вояку ж ей сосватала, который только драться и умеет, а лекаря: тот всяко себе на жизнь заработает. И шансов голову сохранить у него побольше будет, чем у простого наемника. У воина какая жизнь? Есть войны, упаси от них все боги и император, — проливаешь кровь, холодаешь и голодаешь. Нет войны — ждешь ее да заработанное проедаешь, подумывая, что завтра будешь кушать. Вроде и платят немало, и опять же — добыча, а бывает ведь знатная добыча, даже и у нее, девчонки молоденькой, и то трофеи будь здоров попадались! А все словно вода весенняя — пронесется поток, пошумит, глядь, а рыбы-то опять на мели и жабрами хлопают. И куда только все девается?
Если по совести, так кому из наемников их ремесло дало даже не богатство, а нормальный достаток?
Взять хотя бы ее знакомых и близких. Мать только лет десять назад перебралась из казармы в свой домик, и то только потому, что сын умершей подруги уступил его за полцены. У Смоллы, правда, дом из кирпича с мансардой и собственная лавка в Новом Городе — так не приведи боги такой ценой богатство зарабатывать: из метателей «дикого огня» до старости доживают единицы.
Ну, кто еще? Разве вот Гордиан… Так ведь такое счастье, как ему, выпадает хорошо если одному из тысячи. Вон она Эгмунду Ворону подарила меч, за который поместье можно было купить. Он его быстренько продал и все за полгода спустил, а потом, чтобы долги раздать, и завербовался в Заморские королевства. И ни слуху ни духу. Говорят, съели его дикари краснокожие.
Нет, меча ей не жалко. Все было по справедливости — жизнь тогда ей спас Ворон. Грех было не одарить его достойно. Получилось бы, что она свою голову дешевле железяки ценит. Но все равно ведь впрок не пошло.
Странно, что эти мысли приходят ей только теперь, словно у нее глаза открылись. Или дело в том, что прежде она жила, особо не думая, как придется?
Получается, подумала Орландина, вроде как у разбойников да пиратов.
Казалось бы, бери нож да топор и выходи на большую дорогу — богатство само пойдет в руки. А, спрашивается, есть ли кто из лихих людей, кто свой фарт не спустил по-глупому, а пользу получил? Про таких только в сказках да песнях, пожалуй, и говорится. Если кто и забогател со всего этого, так это купцы, которые награбленное перепродают, да трактирщики, у которых братва гуляет. А у самого разбойника какая доля? Дубиной помахал, попил-погулял и на виселицу.
Если же кто-то — удалью, лихостью, удачей, умом добыл себе богатство или унаследовал его от предков, то должен всю жизнь трястись над ним, стеречь добро и приумножать. А перестанешь приумножать, да начнешь жить в свое удовольствие — смотришь, а тебя уже хватают стражники и тащат в долговую тюрьму.
Орландина, несмотря на юность, видела тому живые примеры.
Видала она и бывших богатых купцов, и их сынов, разорившихся напрочь и торгующих фруктами и сахарной ватой с лотка. Или патрицианок, исправно и вполне профессионально обслуживающих посетителей веселых заведений.
А ведь Серапис и окрестности были местом спокойным и относительно мирным. Во всяком случае войн, после которых сотни тысяч вмиг теряют все нажитое, не было уже на памяти целого поколения! Не окраины Империи, где постоянно то какие-нибудь варвары нападут, то пираты налетят, то беглые каторжники озоруют.
— Сестра, — вдруг тихо позвала Орланда. — Ты не спишь?
— Нет, не сплю, — ответила воительница. —Чего тебе?
Я хочу спросить, ты совсем не помнишь, ни капельки… нашу настоящую маму?
— Нет, говорила же, — вздохнула Орландина. — Как все отрезало.

Первое ее разумное воспоминание было таким.
Ей года четыре или около того. Она в женской казарме, в отгороженном ветхими занавесями углу, где ее кроватка стоит рядом с ложем Сэйры. Орландина возится на полу, играя в игрушки — неуклюжие тряпичные куклы, сшитые матушкой или кем-то из ее подруг, и напевая какую-то песенку. А ее приемная мать смотрит на нее, сидя на койке, подперев голову руками, и как-то по-особому нежно улыбается. А потом вдруг отворачивается и вытирает глаза, словно бы в них попала соринка…
Только сейчас Орландина поняла, как любила ее приемная мать. Эта высокая, рано поседевшая женщина неизвестного роду-племени, с кулаками побольше, чем у иного портового грузчика. И у которой на рукояти меча было два ряда зарубок, обозначавших количество лишенных ею жизни врагов.
Она, прозванная Железной Сэйрой, размякала от одного слова своей дочки, а уж слезами и плачем Орландина могла добиться чего угодно.
Ведь не хотела же матушка делать из нее воительницу, но уступила просьбам.
Как-то, когда ей было лет восемь, одна из пришедших к ним в гости товарок матери решила пошутить и сказала будто бы по секрету Орландине, что матушка собирается зажарить ее на свой день рождения и съесть в компании друзей. Мол, это у них в легионе такой обычай, пришедший будто бы от африканских амазонок, которые питались исключительно человечиной.
Не помня себя, Орландина, зарыдав, побежала в кладовую, где Сэйра как раз выбирала, чем ей угостить приятельницу.
При виде захлебывающейся рыданиями дочери та выронила собранную снедь и кинулась к девочке, спрашивая: что случилось? А Орландина все плакала и просила матушку не есть ее, говоря, что будет послушной девочкой, что не будет таскать у нее варенье из сундучка, а когда вырастет— заработает на службе много денег и построит матушке дворец. Кое-как успокоив орущее и залитое слезами существо и узнав, от кого Орландина это услышала, Сэйра с каменным лицом зашла в комнату и, не говоря ни слова, со всего маху заехала шутнице в челюсть, да так, что та вынесла спиной дверь…
«Матушка, прости дурочку молодую. Уж и не знаю, когда увидимся…»
Орландина почувствовала вдруг, как непривычно щиплет в глазах.
Под эти мрачные мысли она наконец и заснула.

Глава 9. НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

С утра пораньше, посовещавшись, они решили разделить обязанности следующим образом.
Орландина продолжит прогулки по Тартессу (программа-минимум — найти подходящее место постоянного жительства), а Орланда пойдет в ювелирные ряды и прояснит что-нибудь насчет камней.
Для начала выбрали один, бесцветный, довольно неказистый на вид.
Честно говоря, амазонка опасалась отпускать сестру одну, но согласилась с ее доводами, что скромная девица будет вызывать меньше подозрений. А при виде Орландины у любого возникнут мысли: где зарыт труп того бедолаги, чьим камень был раньше.
Из лавок в ювелирном ряду она выбрала не самую богатую, хотя и не самую захудалую.
Надпись на вывеске гласила, что ее держит Герион, ученик самого Пифагора Афинского. Кто такой Пифагор Афинский, послушница не знала, но подумала, что чем-то он знаменит, иначе бы не имело смысла упоминать о нем на вывеске.
Перед тем как войти, на всякий случай огляделась по сторонам. Вроде бы подозрительного не заметила. На секунду почуяла робость, но преодолела себя и, толкнув дверь, решительно вошла.
— Вот, — протянула руку к человеку за столиком. — Не могли бы вы взглянуть?
Нуте-с, нуте-с, что у нас там? — Глаза старичка-ювелира зажглись алчным блеском.
Дрожащими от плохо скрываемого возбуждения руками он буквально выхватил из пальцев Орланды бесцветный прозрачный кристалл. И тут же впился в него орлиным взглядом.
— Хм, хм, — забормотал себе под нос. — Любопытно.
В его руках появилась огромная лупа, с помощью которой он продолжил свои исследования.
— Весьма любопытно.
Герион оторвался от своего занятия и странно посмотрел на послушницу. Будто бы она сама была драгоценным камнем, который нужно было оценить.
— Это ваш камень?
— Разумеется, мой. — Орланда изо всех сил старалась не выдать смущения: врать она особо не привыкла.
— Ну да, ну да. Конечно.
И вновь вернулся к кристаллу. Налив воды в гладкий цилиндрический стакан из неокрашенного стекла, старик бросил в него камень и, подойдя к окну, подставил сосуд под солнечные лучи.
— Ах, ах, ах! — закудахтал. — Ах, ах, ах!
Девушке уже начала надоедать вся эта канитель. Напрасно, ох, напрасно она решилась на эту авантюру. Однако ее уже давно подмывало узнать, что за сокровища приплыли им с сестрой в руки.
Ювелир вытащил камень из стакана и провел им по оконному стеклу. Там осталась глубокая царапина.
— Хотите продать? — осведомился старикашка, кладя кристалл на стол и усаживаясь на свой «насест».
— Хотите купить? — ответила вопросом на вопрос Орланда.
Хозяин печально затряс головой и кисло улыбнулся.
— Боюсь, красавица, у меня денег не хватит, чтобы заплатить вам за эту прелесть. Думаю… — он сделал паузу, — что ни у одного из моих коллег в этом городе не найдется средств на покупку вашего… (он ведь ваш?) камня.
— Неужели он так дорого стоит? — изумилась послушница.
Старик не производил впечатления такого уж бедняка.
— Немыслимо, — вздохнул ее собеседник. — Никогда не видел ничего подобного. Невероятная чистота. Такие камни сейчас большая редкость.
Взял в руки камень и начал любовно поглаживать его.
— И все-таки сколько он может стоить? — настойчиво поинтересовалась Орланда.
— Думаю, половину того, что у меня есть.
«Ого! А ведь это не самый большой камешек среди нашей добычи».
— А может, возьмете за полцены?
Отрицательно покачал головой.
— Нет, девочка. Стар я, чтобы играть в эти игры. Считайте, что мы с вами не виделись. Но соваться к кому-нибудь другому не советую. Не подумайте, что хочу запугать, просто все, кто занимается тем же промыслом, что и я, уже оповещены о возможном появлении на рынке таких вот красавцев. — Старик ласково прикоснулся к камню. — Обещана крупная награда тому, кто первым даст о них знать, куда надо.
— Спасибо вам, мастер.
— Не за что, красавица. Сожалею, что не могу быть полезным. — Он проводил девушку до самых дверей и, склонившись к ее уху, прошептал на прощанье: — Берегись, дочка. Такие камни обычно приносят своим владельцам крупные неприятности…

На обратном пути Орланда решила сделать то, что давно бы полагалось совершить. А именно — посетить храм божий, поставить свечку и возблагодарить святых и Господа за спасение.
Увы, ее ждало жестокое разочарование.
Ей указали дорогу к нескольким христианским храмам, но когда она подошла к первому, то выяснила, что это капище еретиков куявского обряда, поклоняющихся крылатому псу — святому Симарглу.
Второй храм принадлежал вообще какой-то невообразимой секте. С виду он выглядел как обычный, и монашка зашла туда и даже подумала: а не пожертвовать ли камень на богоугодные дела, сестре же сказать, что потеряла? Но тут увидела, что на центральной фреске, на куполе, запечатлен не кто иной, как владыка преисподней Осирис, чудесным образом преобразившийся во Христа, вершащего Страшный суд. Тут же обретался собакоголовый Анубис.
На вопрос, что это такое, прихожане ей спокойно ответили, что сие — святой угодник божий, Анубис Мемфисский, который до появления христиан опекал праведных мертвецов. Ежели красавице любопытно, то вот папирус с кратким житием Анубиса-угодника. Совершенно бесплатно. И образок, освященный патриархом Александрийским и епископом Тартесским. Имеется при храме и весьма обширная библиотека, где можно отыскать очень редкие рукописи. А также школа для неофитов.
Не сдержавшись, она обозвала их еретиками, достойными геенны огненной, и дело чуть не закончилось потасовкой — одна старушенция пыталась съездить Орланде метлой.
Еще одна церковь именовала Христа царем богов и без лишних слов объявляла, что все боги существуют, но правят ими Саваоф и дети его, Сын и Святой Дух.
После этого Орланда оставила поиски и направилась домой.
Вернувшись в гостиницу, она долго не могла успокоиться.
Душевное расстройство, как всегда, вызвало жуткий голод. Прихватив Ваала, девушка спустилась в трактир и, сделав заказ, предалась грустным размышлениям.
Ну ладно, сестра ее — язычники просто не знают истины. Но эти, извратившие учение!
Хотя чего еще ждать от этих людей, происходящих от атлантов, некогда тут правивших.
Из священной истории она знала, что этой утонувшей за грехи землей правили жрецы, которых всякие дикари, поставлявшие им воинов, золото, рабынь и рабов, почитали не меньше богов.
Они умели складывать из камней великие пирамиды, стоящие вечно, и выплавлять металлы. Они приносили в жертву сотни и тысячи человек, желая «умилостивить» Темных Божеств, от которых дошло только имя — Чернокрылые. И, конечно, чтили всяких ящеров, крокодилов, демонов и прочую языческую прелесть.
Неудивительно, что Господь утопил их, расправившись с ними, как с нечестивым Содомом.
И вот она в этом городе, населенном их потомками, и даже не то что исповедаться, а и помолиться по-человечески не может.
Орланда невольно позавидовала сестре — той все нипочем.
Ну что ж, зато она будет в царствии небесном. Ее вера истинная. Ибо что, как не воля Создателя, причиной того, что ее братья по вере попали в этот мир, не знавший распятья Сына Божьего. Ибо чем, как не вмешательством Всевышнего, может быть удивительная история того, как появилась на Гебе истинная религия.
…Случилось это в эпоху Второй Великой смуты, когда в Империи было целых три августа — в Александрии, Лютеции и Афинах.
И вот в эти смутные дни в главный порт острова Кандия, славного своими виноградниками, медными рудниками, породой сильных и трудолюбивых ослов, а также самым большим в империи рабским рынком, вошла флотилия кораблей странного вида — пузатых и неуклюжих, с большими красными крестами на несуразных квадратных парусах.
Спустившиеся на берег люди в незнакомых доспехах сперва спросили у обеспокоенных жителей на скверной латыни и еще более дрянном койне: не Иерусалим ли это?
Затем, ни с того ни с сего, начали ломать статуи святых богов и громить храмы, колошматя чем ни попадя подворачивающихся под руку жрецов.
Местная стража, больше привыкшая ловить беглых рабов и усмирять пьяных матросов, разбежалась при виде закованных в сталь воинов, благоразумно не пытаясь им мешать.
Одним словом, уже через пару дней остров был в руках пришельцев неизвестно откуда.
После того как были доломаны все статуи или, как выражались гости, «идолы», они ограбили все храмы и купцов, правда, как писали очевидцы, особо не зверствуя, поскольку сами были весьма потрясены тем, что сообщили им пленные.
Потом, наполнив водой главный бассейн в местных термах, загнали туда по очереди всех жителей, каких смогли поймать, раздали им крестики и приказали молиться только богу пришельцев — Иисусу, будто бы распятому в Великой Иудее при каком-то Тиберии, и отцу его Иегове.
Нескольких шибко умных историков, вздумавших усомниться в истинности подобных утверждений и пожелавших устроить прения на религиозно-историческую тему, пришибли на месте, но опять-таки крови особо не проливали. Даже жрецы разгромленных храмов, которые священники «крестоносцев» (так именовались чужаки) присвоили и посвятили своему Христу, отделались все тем же крещением и покаянием.
Плохо пришлось разве что жрецам Ваала — в его кандийском святилище иногда еще приносили в жертву младенцев. Тайком, конечно. Закон, запрещающий человеческие жертвоприношения, был принят еще при божественном августе Октавиане.
Рыцари растопили большую храмовую печь, куда жрецы-мучители кидали несчастных детей, а потом быстренько переправили туда всех служителей злобного бога, после чего развалили храм до основания.
Попутно они освободили всех рабов (ну почти всех — хорошенькие девушки были забраны их жрецами в послушницы открывшихся тут же монастырей). Больше того, почти всех их посадили на трофейные корабли и отпустили с тем, чтобы те всем рассказали о новой вере и проповедовали ее.
Естественно, большая часть рабов, едва ступив на твердую землю, разбежалась, куда глаза глядят, а кое-кто даже занялся пиратством и разбоем. Но нашлись и те, кто преисполнился благодарности освободителям и всерьез начал вербовать новых сторонников этого странного вероучения.
Разумеется, известие об этом с разной скоростью, но достигло всех трех императорских дворов, однако там только отмахнулись — было не до того.
Вскоре крестоносцы сами напомнили о себе.
Их послы явились в Афины к августу Афраниусу. Будущему Птолемею Двадцать Шестому. Афраниусу Великому, Отцу и Спасителю Отечества.
Сперва они потребовали от него принять их веру, обещая помощь своего непонятного бога во всех начинаниях государя.
«Сим победиши!» — утверждали, размахивая перед носом августа золотым крестом.
Император, как говорили злые языки, и в своих-то богов верил не шибко, однако предложил устроить диспут с лучшими философами и мудрецами, какие были в Афинах. Даже специально пригласил из Иерусалимского храма нескольких фарисеев и саддукеев в качестве третейских судей.
Диспут закончился дракой и скандалом, и, по словам хронистов, Афраниус покатывался со смеху, глядя с трона, как дюжие рыцари и монахи лупцуют почем зря почтенных старцев.
Затем (дело уж совсем неслыханное!) послы потребовали у императора, чтобы тот предал их разнообразным мучительным казням, как-то: скармливанию львам, зажариванию и варению живьем, сдиранию кожи и тому подобному.
Ничего этого август делать не стал, ибо был человеком добрым (даже пленников при нем казнили не всех подряд, а лишь каждого третьего, самое большее, второго); он просто на всякий случай посадил послов в тюрьму, а на остров послал нового наместника с двумя когортами солдат.
Проконсул Таблиний Раттус высадился на остров, навстречу ему выехали закованные в сталь всадники и…
Подробностей боя не сохранилось, но факт есть факт — в Афины вернулось лишь двадцать человек, чтобы сообщить о полном разгроме.
Весьма рассердившись, Афраниус снарядил едва ли не четверть своего флота и два из пяти имевшихся у него легионов. Предстояла решающая схватка за александрийский престол, и он не собирался терпеть у себя в тылу непонятного врага.
Кораблям не суждено было пристать к кандийскому берегу. Уже в виду острова их встретили крестоносные галеры, которых было раз в пять меньше.
В Афины вернулась дюжина кораблей с панической вестью — чужаки владеют ужасной магией, заставляющей гореть даже воду.
Так в Империи впервые познакомились с «диким огнем».
Другой бы на месте Афраниуса струсил или, наоборот, вновь повторил бы попытку сокрушить пришельцев грубой силой. (И тогда, скорее всего, Отцом и Спасителем Отечества стали бы Гейзерих Галльский или Ачаба Иберийский.)
Но повелитель Афин не зря считался одним из умнейших монархов всех времен и народов.
Велев освободить из подземелья послов, предложил им такую сделку: он отдает в вечное и безраздельное владение крестоносцев Кандию и разрешает свободно проповедовать их веру, а они за это признают себя его вассалами и союзниками.
Уже через год его войско, усиленное непобедимыми рыцарями, раздавило при Тевтобурге армию Гейзериха. А еще через несколько месяцев хитроумный Ачаба капитулировал взамен полного прощения и титула нобиля.
С тех пор прошло почти четыре сотни лет.
От пришельцев в Империи переняли очень многое — от стремян и «дикого огня» до алхимии и двухлемешного плуга.
Кандия давно переименована в Святой остров, его столица Новый Иерусалим (соперник Иерусалима Старого) — один из богатейших городов, а приверженцы христианства есть во всех городах и провинциях империи и за ее пределами…

— Почтенная чем-то огорчена? — вкрадчиво прозвучало у нее над ухом.
Перед ее столиком стоял невысокий и упитанный рыжебородый мужчина средних лет, чем-то неуловимо к себе располагавший.
— Позвольте представиться, Пульхерий Крикс, скромный артист, антрепренер. Начальствую над труппой из двух дюжин рапсодов и комедиантов, видимо, по ошибке Мельпомены допущенных на праздник искусств, скоро тут воспоследующий.
— Агриппина, — ляпнула она имя, которым назвалась на «Дельфине». — Совершаю паломничество.
— Отрадно встретить сейчас благочестивого человека, — похвалил Пульхерий. — Вы позволите вас угостить?
Орланде показалось неловко отказываться. Новый знакомый выглядел вполне солидным и в чем-то забавным господином.
Если бы она только знала, что этот тип соблазнил не одну патрицианку и что в данный момент его труппе требовалась молоденькая симпатичная артистка, а ему самому — свежая грелка в постель. Уже не одна девица прошла такой путь, для некоторых закончившийся в дешевых притонах, где цена женщины не поднимается выше трех ассов.
Принесли дорогое блюдо — целого тунца в пряностях, с гарниром из капусты, целиком сваренной с оным тунцом.
Кусик в предвкушении веселого пира радостно заурчал, уселся в своей излюбленной позе Будды и принялся внимательно следить за священнодействиями Крикса.
— Капуста в учении вендийских мудрецов, — разглагольствовал Пульхерий, поливая рыбу и овощи соусами из маленьких глиняных бутылочек, — есть образ мироздания. Кочан подобен вселенной. Листья — многим мирам, слагающим ее. А кочерыжка — Великому Нечто, Абсолюту, что лежит в середине ее. Так давайте же, достойная, приобщимся к сокровенной сути вселенной.
И, отрезав ломоть вареного кочана, положил на тарелку перед Орландой.
Не был забыт и Ваал. Ему достались плавники и хвостик рыбины, а также пара капустных листиков. Пушистик попробовал было что-то вякнуть, недовольный скудостью угощения, но тут же присмирел, получив от Крикса болезненный Щелчок по носу.
Хорошо хоть, что послушница, поглощенная едой, не заметила этого недружелюбного жеста в отношении своего питомца.
Девушка съела и капусту, и фруктовый десерт, запив это великолепным кофе, и вежливо поблагодарила Пульхерия, который во время трапезы прочел ей малопонятные стихи, по его словам, принадлежащие ниппонскому поэту Тояме Токанаве, про нефритовый жезл, яшмовые врата, раковину цвета утренней зари.
Посмеиваясь про себя, Пульхерий откланялся, прикинув, что девица эта будет в его постели самое большее через пару дней.
Скромницы частенько только и ждут, чтобы кто-то избавил их от необходимости быть такими. Ха, благочестивая девица! Через полгода будет, как миленькая, плясать кордакс в одних бусах и петь песенки, от которых иной матрос покраснеет…
Орланда не успела встать, как на место, где до этого сидел Пульхерий, плюхнулась ее сестра.
— Уже завела знакомство? — ехидно осведомилась амазонка. — И что же он тебе такое пел?
— Он мне не пел, — удивилась послушница. —Он мало поет, у него труппа рапсодов.
— Ясно, у него труппа рапсодов и рапсодих, — резюмировала Орландина. — Так про что он тебе мозги пудрил?
— Про капусту, — пожала плечами Орланда.
— Про капусту? Он что, козел, что ли?
— Да нет… — солдатские манеры сестры смущали Орланду, — в философском смысле.
— Ах, в фаллософском, — понимающе кивнула сестра.
— И еще он что-то говорил насчет нефритового стебля и ворот пещеры цвета утренней зари… Не знаешь, о чем это он?
Орландина несколько секунд стояла, наморщив лоб и обдумывая, что доморощенный поэт имел в виду. Догадавшись, зло фыркнула.
— Жаль, что меня не было тогда. А как еще раз увидишь его, передай, что если он не оставит тебя в покое, то твоя сестра вырвет его нефритовый стебель с корнем и засунет ему же в пещеру. Только не ту, о которой он тебе говорил, а в ту, которая с противоположной стороны! Да так глубоко, что потом два грузчика не смогут вытащить. Запомнила? Так и передай!

Следующий день Орландина решила посвятить ознакомлению с городом, а Орланда — провести в гостинице и послушать, что говорят люди.
Может, чего-то узнает.
Впрочем, главное они уже знали и так.
В Тартессе намечался большой праздник — Посейдоновы состязания, куда съедутся актеры и певцы едва ли не со всей Империи. Конкурс этот проводился раз в пять лет, и на него допускали только певцов, прославившихся в своих землях. Участникам полагались бесплатная кормежка, а призами для победителей были золотые и серебряные венки, плюс немалое число звонкой монеты. И, конечно, слава.
Состязания должны были начаться через неделю, а пока на улицах и площадях Тартесса приезжие артисты (не из самых именитых) показывали свое искусство толпе.
Орландина остановилась у сооруженной на рыночной площади сцены, куда сейчас вышли шесть пестро одетых личностей, среди которых амазонка с некоторым недоумением различила светловолосую девушку с лютней.
Терзая кифары, дубася в барабаны и завывая, они запели что-то на аллеманском языке. Половину слов она не разобрала, но насколько смогла понять, песня была про шута, который влюбился в королеву. И, сходя с ума от неразделенной любви, решил пошутить напоследок — забраться на самую высокую скалу и с разбегу сигануть вниз. Представив, на что стал похож бедняга, воительница пожала плечами: вряд ли те, кто потом отскабливал шута от камней, сочли его выходку остроумной.
Шестерку сменил длинноволосый и длинноусый парень, вроде откуда-то из Куявии, а может, из Саклавии, в расшитой рубахе до колен. Печальным скрипучим голосом затянул заунывную мелодию. Познаний в языке Орландине хватило, чтобы понять, что певец грустит о том, что любовь отвернула от него свой светлый лик и, соответственно, повернулась к нему задом.
Разочарованная девушка зашла в таверну перекусить, но едва села за столик, как…
— Цо то есть, паненка при оружии?! — с сильным акцентом изрек кто-то прямо ей в ухо.
К ней подсел немолодой седоусый мужик в длинном кафтане, с кривым мечом на поясе.
— Слыхал я про вашу Империю всякие вещи, но чтоб такое…
— Да, при оружии, как видишь, и, кстати, умею с ним обращаться, — сухо бросила Орландина.
— Ну, не обижайся, — широко улыбнулся мужик. — Я ж, наоборот, хвалю. Пан Будря, — представился он, — Лех.
— Пан? — переспросила амазонка.
Вроде бы так звали какого-то древнего бога, который уже лет пятьсот как помер (как установили мудрецы).
— Да, красотка, я пан! — гордо изрек усач. — Не сомневайся!
Орландина пожала плечами. Может, он считает себя потомком этого ахайского божка? Ну да, в конце концов, ему виднее, кто его предки.
— Белинда, амазонка из Сераписа, — представилась в свою очередь именем, под которым она записалась в «Хозяине морей». — А лехи — это кто? — поинтересовалась из простой вежливости.
Что-то про них она слышала, но вот точно припомнить не могла.
— Лехи — это мы! — с не меньшей гордостью сообщил собеседник, всколыхнув тугое пузо. — Мой маеток Большое Дупло, под Ракшавой! Большое Дупло — это название такое, — пояснил он, видя, как недоуменно взлетели вверх брови собеседницы.
— А, в Артании, — сообразила Орландина. — Так бы и говорил, уважаемый, что артаниец.
— Кто артаниец, я? — обиженно переспросил потомок козлоногого бога. — Сказано тебе, паненка, лех я! Если хочешь знать, наш народ древнее этих восточных варваров раза в два! А куявцев — так вообще в три! Нет, пожалуй, цо и в четыре!
Он прихлебнул из кружки.
— Ну и пиво у вас — гадость невозможная!
— Так это ж вино!
— Разве? — поморщился иноземец. — Но я же просил пива… Эй!! — бабахнул он кулаком по столу. — Холоп, живо сюда!
Но официант не появился, и пригорюнившийся Будря вновь завел беседу с Орландиной.
— Если хочешь знать, то мы бы могли легко прогнать этих артанийцев до самого Данапра, и даже дальше. Но просто нам неохота! Опять же, ведь тогда нам потребуется свой собственный круль. А с какой стати я, ясный и вельможный пан Будря из Большого Дупла, буду подчиняться какому-нибудь Мудре из Козлиных Кучек только потому, цо его выкрикнут крулем?! Сама подумай, прекрасная паненка?
— Верно говоришь, — поддакнула девушка. — Чем Мудря лучше Будри?
— Вот, ты меня понимаешь, — похвалил ее лех. — Нас считают дураками, способными только мед да пиво хлестать, драться и хвастаться. — Остатки вина были опрокинуты в широкую глотку пана. — Но таков наш нрав, на том стоим, и стоять будем на своем! — с гордостью изрек он.
«Ясно, на своем стоять всегда проще. Если на чужое ненароком стать, можно ведь и огрести по первое число!»
— Между прочим, — тон ее собеседника стал серьезным, — вот тут эти чертовы морские людишки веселятся и состязания устраивают, кто кого переорет! — Пренебрежительный взмах ладонью в сторону отдыхающих певцов, тискающих молоденькую служанку. — А ведь в Тартессе ихнем неспокойно. Думаю, у них тут заварушка намечается…
— Это в честь чего? — недоумевающе спросила Орландина. — Вроде все тихо…
— Да, — хохотнул лех, — тараканы у них в голове размером с курицу. Мувят, цо круль здешний, ну, царь, не… как бы это поделикатней при даме выразиться… Не сын своего отца, короче. И вообще… Стратег местный, как его, Алфей, цо ли, уже вербует людей для подавления бунта. На всякий случай. Так что не зевай. Если, конечно, не зря меч носишь, — дружески хлопнул он воительницу по плечу. — Не продешеви. Я вот на меньше, чем центуриона, не соглашусь.
Пан Будря швырнул официанту дисму и, не дожидаясь сдачи, вышел.
«Ну вот, только поговорить хотела», — лениво подумала Орландина. Но тут произошло нечто, заставившее ее забыть и владельца Большого Дупла, да и все остальное: кто-то громко и четко произнес ее имя.
Девушка оглянулась, машинально ища глазами знакомое лицо. Но она никого не узнавала.
— Итак, песня про Орландину и про то, как вредно гулять по ночам.
У девушки только что челюсть не отвисла. Слова эти произнес молодой, не многим старше ее, симпатичный темноволосый парень в малиновом берете и кожаной жилетке, задумчиво настраивавший резную китару.
Видать, тоже соискатель успеха на Посейдоновых состязаниях.
Пока амазонка напряженно думала, не подойти ли к нему и, взяв за ворот, не спросить что-то вроде: «Эй ты, кто тебе позволил трепать мое имя по кабакам?!». — Юноша запел, взяв сразу четыре аккорда.
И она, хоть про нее и говорили, что, дескать, ей в детстве слон на ухо наступил, невольно заслушалась.
Голос у парня был хоть куда, да и стихи, на вкус прознатчицы, тоже вполне ничего:

Я ночью вышел на прогулку,
Брел в темноте по переулку,
Вдруг вижу — дева в закоулке,
Стоит в слезах.
— Кто, — говорю, — тебя обидел? —
Потом я лик ее увидел. —
Где, мне скажи, тебя я видел?
Забыл тебя!
Да, — вспомнил я, — ты Орландина!
Ответствуй мне, ты — Орландина?
Признайся же, о ангел дивный!
Узнал тебя!
Да, — отвечает мне невинно. —
Да, угадал мое ты имя,
Знай, юноша, что Орландиной
Зовут меня…
Где, говоришь, меня ты видел?
Ведь это ты меня обидел!
Но все ж, обиду я отринув,
Буду твоя.
— Как же хочу тебя обнять я!
Поцеловать тебя под платьем,
Скорей приди в мои объятья, —
Сказал ей я.
Но изменила вдруг обличье.
Покрылся шерстью рот девичий,
Стал красным глаз, а голос птичьим
И волчьим лик.
Меня чудовище схватило,
Когтями кожу мне пронзило
И сладострастно испустило
Зловещий крик:
— Ты видишь, я не Орландина!
Нет, я совсем не Орландина!
Знай, я вообще не Орландина,
А Люцифер!
Вот, наконец, в моих ты лапах!
Сейчас сожму свои объятья,
И ты услышишь серный запах
И гул огня!
Так завопил, вонзая медный
Свой острый рог мне в сердце бедное,
Владыка преисподней древний,
Сам Сатана…

Певец закончил печальным всхлипом.
В шапку полетели монеты, все больше медные. Было их не слишком много, хоть и не мало. Попадалось и серебро — три или четыре дисмы.
— Песня забавная, что и говорить, — хлопнул каменной ладонью по столу какой-то матрос. — Чувак круто попал. А теперь нашу, моряцкую давай.
— Точно, давай нашу! — послышались зычные возгласы.
— «Осьминожьего царя»!
— «Сокола»!
— Нет, «Над седой равниной моря…» Точно, давай «Равнину»!
Юный бард, изо всех сил стараясь скрыть выражение подлинной муки на лице, несколько секунд постоял, замерев, а потом ударил всеми десятью пальцами по струнам и залихватски запел:

Над седой равниной моря ветер тучи собирает,
Между тучами и морем гордо реют два пирата,
Буревестников пугая, гордо реют два пирата,
Над седой равниной моря гордо реют два пирата —
А чего бы им не реять, коль их вздернули на рею?..

Он спел знакомую Орландине «Равнину», затем «Осьминожьего царя», «Патрицианку и боцмана». И еще старую и казавшуюся ей нарочито пафосной «Если завтра война» (почему-то матушка плевалась, когда при ней ее пели).
Медяки падали все скуднее. Она тоже бросила исполнителю дисму.
Но вот наконец, раскланявшись и поблагодарив всех, юноша покинул харчевню.
И только когда за ним захлопнулась дверь, Орландина только что не хлопнула себя по лбу. Вот дура! В самом деле, две извилины, и обе от шлема! Как она могла не понять — тому, кто сочинял песню про Орландину, должно быть известно, у какого народа в ходу могут быть такие имена!
И, без счету высыпав на стол медяки, девушка вылетела из таверны.
Выскочила она как раз вовремя. За углом двое представителей портовой швали самого худого пошиба деловито разбирались с бардом.
Один обыскивал его, прижатого к стене, видать, на предмет кошелька, другой пытался снять с шеи инструмент.
— Ну хватит, — лениво процедила она, не доходя шагов пять. — Оставьте его и поищите другую добычу.
С полминуты они изучали ее заплывшими глазками.
— Эге, ты нанял себе телохранительницу, приятель? — прогундосил один из парней, обращаясь к побледневшему певцу.
— А она еще что-нибудь делать умеет? — глумливо подхватил второй.
— А может, нам проверить это, Хворый? — неторопливо делая шаг в ее сторону, осклабился гнилыми зубами первый.
Амазонка молча вытащила скрамасакс.
— Проверяйте, — сказала спокойно. — Я вас не трогаю, ни на кого не бросаюсь… Вы сами виноваты…
Парни остановились в нерешительности.
В конце концов, они не были ни отмороженными головорезами, ни совсем уж тупыми громилами, у которых мозги напрочь отбиты еще в детстве.
Если девка носит меч, то, надо думать, орудовать им худо-бедно умеет. А коли дело дойдет до стражи и суда, никто не поверит, что девчонка первая набросилась на них с оружием. Тем более им уже может быть глубоко безразлично…
— Ладно, еще встретимся, — изрек старший обычную фразу проигравших, и парочка убралась прочь.
Отдышавшись, певец снял берет и церемонно раскланялся.
— Уж не знаю, какой бог вас послал, но буду молить о вашем здравии. Меня бы они точно избили, — продолжил он. — Не приведи боги, еще и пальцы сломали бы. А мою китару разбили бы о стенку. Почему-то таким это в особенную радость — разбить инструмент. Да, позволю себе представиться. Стир Максимус, певец из Мунхена. Это в Аллемании, на юге.
— Кто-кто, прости, не расслышала? — брови Орландины приподнялись.
— Стир Максимус, баварец. Артист.
— Да, поняла.
«Это ж надо! Хорошо хоть никто не знает, чьим именем я назвалась!»
— Певец, значит. А я воительница из славного Сераписского легиона вольных воинов…
И тут юное лицо аэда как-то странно вытянулось.
— Вы сераписская амазонка?!
— Так я про то и говорю! А чего ты испугался?
— Простите, уважаемая, но я слышал, что… — Парень неловко замялся. — Что попавших в плен сераписские амазонки кастрируют…
— Угу! А потом съедают отрезанное добро без соли и без лука, — скорчила страшную рожу Орландина. — Открою тебе страшную тайну — это правда. Но тебе нечего бояться, сейчас я не на службе.
Пока юноша с открытым ртом переваривал сказанное, она иронически продолжила:
— Небось, в чужом глазу каждый сучок замечаете. А вот начни я говорить, что делали ваши вояки на Сицилии и в Иллирии, так обидишься.
— Ну так то наемники были да прочее отребье, что с них взять, — смущенно буркнул певец.
— Я вот тоже наемница, что с меня взять? — ответила начавшая закипать Орландина. — Кстати, как наемнице ты должен мне плату за свое спасение.
Он посмотрел на нее печальными глазами, потом, вздохнув, полез в тощий кошель. Девушке стало совестно.
— Ладно, прости, я пошутила. Замнем. Я согласна взять свою плату натурой, — и насладившись потрясенным выражением лица парня, продолжила: — Ты покажешь мне город и объяснишь, что здесь к чему.
— Охотно, уважаемая! — разом повеселел юноша. — А, прошу прощения, как вас зовут?
Уже хотела было представиться, но тут подумала, что назови она ему свое настоящее имя, то как бы певец не бросился бежать со всех ног. Решит, чего доброго, что злобная амазонка намерена страшно отомстить ему за нанесенное в песне оскорбление. И теперь хочет заманить куда-нибудь в темный закоулок, чтобы зарезать, а может быть, даже перед смертью проделать над ним то самое, о чем говорили у него на родине.
— Ну, зови меня Ласка. И давай на «ты». Не патриции, чай.
Он недоуменно на нее уставился.
— Прости, но у вас… у тебя на редкость необычное имя для женщины-наемника.
«Ух ты, уже так сразу и определил, что женщина, — с легкой обидой подумала воительница. — Не мог хотя бы из вежливости девицей назвать?»
— Как раз самое подходящее.
— Но ведь «ласка» означает что-то совсем другое. Это нежность, любовь…
Теперь уже настал черед удивиться Орландине.
— Видел бы ты, как эта любовь с нежностью душит кур с кроликами! — сообщила она певцу. — На шею раз — и главную жилу перехватывает в момент! Между прочим, может и человека. В Чжунго, говорят, бандиты таких приучают спящим горло перегрызать… — И тут же хлопнула себя по лбу: — А, ты же не понял! Все время забываю насчет языка. Не та ласка, что hgaasty, а та, что iyjeetti, уразумел разницу? Ладно, пошли.
И они зашагали прочь от злосчастной таверны.

С полчаса он показывал Орландине город, пускаясь в долгие пространные объяснения.
Как поняла воительница, Стир бредил Тартессом и прочими атлантскими древностями. С восторгом указывал то на почти утонувшую в земле циклопическую кладку, на которой возвышались современные домишки, то на совсем древние руины, поросшие деревьями, словно это были невесть какие сокровища.
Вдохновенно цитируя всяких мудрецов, чьи имена ничего Орландине не говорили, парень рассказывал о тех временах, когда остров в Западном океане стоял неколебимо и правившие им жрецы посредством кровавых жертвоприношений стремились умилостивить Черную Матерь и Змеев-Драконов.
Руины их циклопических городов по сию пору венчают драконьими зубцами горные кряжи Африки, а воздвигнутые ими круги из стоячих камней почитаются людьми как священные места.
Вообще-то атланты оставили свои следы по всему побережью Срединного моря — от Мелькартовых столпов до, почитай, самих Афин. В том же Сераписе, например, стоят Старые Причалы, которые все никак не могут доломать. Но в Тартессе их было едва ли не больше, чем во всех остальных местах, вместе взятых. Взять хоть знаменитый храм Посейдона, вырубленный из целой скалы. Как поведал Стир, по преданию, на его сооружении состарилось и умерло три поколения каменотесов.
Даже многие дома горожан стояли на фундаментах атлантских построек. И неудивительно. Пожалуй, Тартесс был единственным существующим городом, про который было достоверно известно, что основали его жители Атлантиды.
Династия местных царей происходила по какой-то боковой линии от владык Атлантиды и поэтому пользовалась уважением даже в Александрии. («Впрочем, — не без ехидства подумала Орландина, — за давностью лет теперь уже не понять, кто там от кого происходит».)
Они побродили по городу, посмотрели на тот самый храм бога моря.
Признаться, он ее разочаровал — просто грубо обрубленная скала, украшенная выветрившимися барельефами, изображавшими акул и спрутов, обедающих людьми, и вся источенная рукотворными пещерами, как головка сыра.
Стир блистал красноречием, особенно поэтично повествуя о тех временах, когда атланты поклонялись тут своему богу-прародителю, что являлся им не иначе как под видом дракона, страшного допотопного зверя, изображение которого красовалось на королевских знаменах и вырезалось жрецами над дверями их храмов.
Окажись на месте Орландины ее сестра, не только набожная, но и начитанная, то наверняка у них бы вышел исторический спор, переходящий в богословский, и, чего доброго, послушница еще бы и уличила собеседника в невежестве. Но в лице амазонки он нашел благодарную слушательницу. Ибо за всю жизнь она прочла ровным счетом четыре книги. Первой был находящийся на грани приличия роман Клавдия Готического «Хотела и сумела» про приключения приехавшей в Александрию чернокожей принцессы, задушившей изменявшего ей белого мужа. Второй — «Краткий новейший стратегикон», содержавший описание войн, которые вела Империя за последние двести пятьдесят лет. Третьей — «Полный устав караульной и пограничной службы»: именно по нему она училась грамоте. Четвертой был учебник «Лечение болезней, от разврата и любострастия проистекающих» великого медика Везалия, с великолепными цветными иллюстрациями, издания Александрийской Академии. (Это была книга ее мужа, и под ее впечатлением Орландина заявила Клеору, что если узнает, что он посещает публичные дома, то самолично прирежет.)
Между делом Стар рассказывал и о себе. Хотя и являясь коренным баварцем, был он не аллеманом-германцем, а кельтом, которых тоже немало жило в тех краях.
При Атаульфе их сильно обижали, хоть и не так, как иудеев или артанийцев (или, к примеру, негров), так что семья Стира, когда-то богатая, ныне жила довольно скудно, что во многом и толкнуло его избрать карьеру странствующего артиста. Но не только это.
— Понимаешь, — пояснил бард, — я ничего плохого про свою родину сказать не хочу, но у нас певцу или поэту приходится нелегко. Народ в Баварии хотя и добрый, но ничем, кроме пива и колбасы, не интересуется. У нас даже самый захудалый подмастерье колбасника считается выше того, кто сочиняет стихи — будь он хоть вторым Гомером или Вергилием. Даже мои братья кельты уже почти все стали такими же. Что мне там делать? Только что вот сочинять стишки, восхваляющие это пойло?
— «На свете нет наверняка напитка лучше, чем пивка…» — с насмешкой процитировал он. — «А тот, кто пьет не его, а вино, не есть человек, а есть…» Ну, ты сама понимаешь. Между нами говоря, баварское пиво — едва ли не худшее, которое я пил.
— Это верно, — глубокомысленно подтвердила Орландина. — Это ты прав. Поганее германского пива ничего придумать невозможно.
И в самом деле, хотя аллеманы и предпочитали пиво всем прочим напиткам, но варили его хуже всех. Ну, как можно сравнить баварское или франкский бриттер хотя бы с превосходной «О'Болонью», которую варят собратья Стира, кельты, по куявским рецептам? (В переводе с их языка это значит «Сын Болоньи».) Или с эйринским «Магнатом»?
Пока они прогуливались, Орландина. слушая излияния певца, не забывала машинально отслеживать окружающую обстановку, отмечая то узкий, почти неприметный переулок между двумя параллельными улицами, которым можно было в случае чего проскочить без помех, то квартал старых домов, где сам черт ногу сломит и где можно легко укрыться от преследователей.
Стир тоже внимательно изучал, но, естественно, не возможные пути отхода и места засад, а собеседницу.
Причем сказать, что он «бросал на нее похотливые взоры» (как пишут в романах), было нельзя. Скорее это был восхищенный взгляд художника на статую. Ибо прежде певцу не приходилось близко общаться с подобными девушками.
Тихонько вздыхая про себя, он ловил взором то сильный разворот плеч, переходящий в такую же сильную шею, то матовый приятный загар кожи и аппетитную округлость бедер, когда ветер обтягивал шаровары на ее ногах.
А когда расстегнутый жилет распахивался, можно было увидеть, что грудь ее под суровым полотном упругая и задорно торчащая — ведь под рубахой у девушки по привычке не было надето ничего.
Орландина этих взглядов не замечала.
— А ты каким богам молишься? — спросила она, чтобы поддержать умную беседу.
— Я атеист! — гордо изрек он. — В богов не верю!
— Ну хоть не христианин, — вздохнула воительница.
Как можно не верить в богов, она не понимала, но не уподобляться же сестренке и не устраивать проповеди среди улицы!
— Ты не любишь христиан?
— Нет, почему же… — вдруг смутилась Орландина. — У меня сестра христианка. А почему ты спросил?
— Да у меня у самого родители христиане. Я во многом ушел еще и поэтому. Меня в монахи отдать ведь хотели, чтобы наследство не делить. — Вдруг Стир задумался. — Послушай, м-м-м… Ласка, — неуверенно начала он, — ты не против, если я почитаю тебе свои стихи? Понимаешь, — словно оправдываясь, продолжил он, — я тут написал несколько новых песен, а показать их некому. Видишь ли, это песни, как тебе сказать, не для кабаков и тех женщин, которые обычно там бывают. Не кухарке же на постоялом дворе мне их исполнять?
— Ладно, валяй, — со снисходительным вниманием бросила Орландина, надо сказать, отчасти даже польщенная — все же парень считает ее повыше обычных веселых девок. — Если только они, конечно, не о нефритовом стебле с яшмовыми вратами цвета утренней зари и всем таком в этом роде.
Стир уставился на Орландину так, словно она объявила, что приходится родной дочерью святому Симарглу.
— Ты знакома с поэзией Чжунго и Ниппон? Только там употребляют такие, хм, выражения.
— А то ж? — как можно небрежнее пожала Орландина плечами. — Ты что думал — я дикая совсем? — И добавила, непринужденно соврав: — У нас в полку служил один мужик из Чжунго. Говорят, тамошний беглый принц. А может, врут…
— Ну, хорошо, слушай.
И, присев на парапет, он запел:

Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетенный из ветвей и трав.
Он придет издалека,
Меч вождя в его руках.
Белый волк ведет его в тот лес,
Белый гриф следит за ним с небес,
С ним придет единорог,
Он чудесней всех чудес.
Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетенный из ветвей и трав
Он придет издалека,
Он чудесней всех чудес.
Он войдет на твой порог —
Меч дождя в его руках.

— Очень красивая песня, — тихо молвила Орландина. — А еще чего-нибудь…
Одним словом, она забыла и про то, что хотела спросить, и про дела. Но когда они расставались, не позабыла поинтересоваться, в какой гостинице живет парень.
При случае надо заглянуть. Завтра, например…

Глава 10. ПРОГУЛКА

Легко сказать: сиди в номере и никуда не отлучайся.
А как тут усидишь, если ноги так и несут тебя прочь из гостиницы, туда, на улицу?
Это же Тартесс! Один из самых древних городов Геба! Здесь на каждом шагу столько всего любопытного и занимательного, что просто мочи нет терпеть, так хочется все увидеть. Хоть мельком, хоть одним глазком.
Она и так долго крепилась, изо всех сил сопротивляясь искушению.
Как послушная и хорошая девочка прибралась в комнате. А то от этих ленивцев-слуг дождешься. Как же. Третий день они с сестрой здесь гостят, а еще никто ни разу не явился, чтобы навести в номере порядок.
Взбила перины и перестелила постели.
Ох, что в «Хозяине морей» замечательного, так это перины. Мягкие, большие. И такие же пуховые, огромные и высокие подушки. Ради них можно было смириться даже с нахальными тараканами, сновавшими туда-сюда.
У себя в обители Орланда привыкла спать на тюфяке, набитом соломой. Жестко, но необходимо для усмирения плоти.
А тут такое раздолье. И зачем только нужно это самое издевательство над собственным телом? Может, права Динка, что поругивает монастырские обычаи?
Чтоб отвлечься от еретических мыслей, девушка подмела, а потом и вымыла пол. Вон как блестит! Любо-дорого посмотреть.
Затем вновь занялась воспитанием кусика. Ваал вроде бы начал поддаваться дрессировке. То ли и впрямь такой умный, то ли для того, чтобы от него отстали, но факт остается фактом. Питомец помаленьку осваивал мудреное ремесло уличного гадателя.
По команде дрессировщицы он подбегал к кучке нарезанного и свернутого в трубочки папируса и, вытащив оттуда миниатюрный свиточек, возвращался и клал его перед Орландой. А потом садился, сложив на груди лапки, и самодовольно поглядывал на приятельницу. Вон, дескать, как умею.
Так продолжалось какое-то время, пока кусик не устал и, невежливо показав послушнице толстый зад, не удрал в дальний угол под кроватью. Как его ни звала, как ни пыталась выманить Орланда, все напрасно. Не помог даже вид аппетитного ванильного сухарика.
«Ви! — категорично проверещал пушистик и подумав, добавил: — Ви! Ви! Ви!» Что на его кусичином языке, возможно, означало крайнюю степень отрицания.
Вот неслух!
В общем, она решила продолжить свои научные изыскания в области филологии. Из тайника достала таинственные записки и принялась сосредоточенно вникать в туманный смысл иероглифов. А что вникать, ежели ничего разобрать нельзя? Ни-че-го-шень-ки! Черти б утащили этого умника.
С досады сгрызла все блюдце сухариков, которых, как полагала наивная Орландина, ей должно было хватить до самого вечера. Они только раздразнили и подзадорили аппетит. Теперь уже никакие писульки не лезли в голову, забитую только одним: хорошо бы чем-нибудь подкрепиться.
«А чего это я зря стараюсь?» — вдруг спросила себя Орланда, пораженная счастливой мыслью-молнией.
Ведь должны же быть в этом древнем городе какие-нибудь хранилища древних книг, среди которых могут найтись и такие, что помогут ей в нелегком труде. Вон хотя бы в том же храме Анубиса-угодника, не к ночи будь помянут!
Точно. Ей же говорили эти еретики, что при храме существует библиотека. И школа для обращения новичков.
Не наведаться ли туда? Культ-то явно египетский. Не может быть такого, чтобы у них не имелось иероглифических свитков.
Что с того, что они извратили учение Господне? В конце концов, свои же, христиане. Мало ль какие угодники могут служить Христу. Вон, у куявцев святой Симаргл в почете. Чем крылатый пес лучше Собакоголового адского привратника?
Правда, она таки сильно повздорила с ними во время своего памятного посещения храма Песиголовца. Так ведь можно и покаяться. Христос-то велел прощать.
Повеселевшая Орланда мигом собралась и уже хотела выскочить прочь из номера, как из-под кровати выбрался кусик.
«Ви-ви?» — вопросил он, подозрительно уставившись на подружку.
— Я быстренько в город сбегаю и тотчас вернусь, — пообещала девушка, бочком пробираясь к двери.
«Виу?» — решительно заступил ей дорогу Ваал.
— А ты остаешься на хозяйстве, — ответила на вопрос послушница, если, конечно, правильно истолковала его визг.
Пушистик подлетел к Орланде и принялся молча карабкаться вверх по ее ноге, стремясь прямо к «своему» карману.
Девушка поняла, что ей никуда не деться от четвероногого компаньона, и со вздохом надела через плечо котомку.
— Полезай сюда. Тут тебе будет удобнее.
«Ви!» — коротко согласился зверек, забираясь внутрь сумы.

Нет, ну до чего же замечательный город! Большой, красивый. И старый. Куда там Серапису.
Раньше думала, что на всем Гебе нет населенного пункта огромнее, чем тот город, в котором она выросла. Впрочем, если признаться, то и Сераписа Орланда на самом деле толком не видела. Но то, что ей таки посчастливилось узреть, не шло ни в какое сравнение с Тартессом.
Серапис, особенно центральная часть, был типично римским городом. От старого, доимперского его облика мало что сохранилось в нетронутом виде. Войны, политические катаклизмы, веяния моды неузнаваемо изменили его прежнее лицо. Тартессу в этом плане повезло гораздо больше.
От его улиц, домов и площадей так и веяло древностью.
Из всех предметов, которыми ее пичкали в монастырской школе, Орланде больше всего нравилась история. Ее преподавала сама настоятельница Сибилла. Когда она умерла и ее место заняла Кезия, последняя рассудила, что нечего послушницам забивать головы всякой дребеденью о деяниях богопротивных языческих царей. Есть только одна история — священная. Вот ее и нужно постигать будущим монахиням.
Орланда со всем смирением углубилась в изучение жизнеописаний Саула, Давида, Соломона и прочих героев прошлого великой Иудеи. Однако эти студии отнюдь не мешали ей читать и труды Геродота, Ксенофонта, Тита Ливия — тех мудрецов, с которыми ее заставила подружиться матушка Сибилла. Благо Кезия, занятая все больше делами мирскими, не особо контролировала выдачу книг в монастырской библиотеке.
Так что в древностях беглая послушница разбиралась. Например, могла без труда определить, что в строительстве городских стен и крепости Тартесса использовалась так называемая «циклопическая кладка». Кто мог поднять и положить одну на другую огромные каменные глыбы, как не легендарные одноглазые великаны ахайских мифов циклопы? Остатки такой архитектуры есть и в древних Микенах, по преданию, так же как и Тартесс, основанных атлантами.
Ну, положим, стены и крепость — это понятно. Все-таки оборонительные сооружения. Но зачем те же принципы применялись и в гражданском зодчестве? Многие жилые дома, особенно же в прибрежных районах, тоже были возведены из громадных отесанных валунов. Пиратов опасались строившие их, что ли?
Но больше всего поразили воображение Орланды удивительные статуи, во множестве украшавшие город.
Некоторые из них изображали обычных людей. Наверное, прежних правителей города и героев. На постаментах были надписи, но не на латыни, а на старотартесском языке.
Изваяния эти, преимущественно базальтовые, реже мраморные, походили друг на друга. Грозные и величественные люди с тяжелыми, грузными фигурами и руками и ногами, налитыми сильными мускулами. Лица с большими глазами, орлиными носами и огромными прямоугольными бородами, завитыми в мелкие кольца.
Больше, однако, было статуй, запечатлевших каких-то диковинных животных и птиц. Ну, положим, коня-единорога Орланда знала. Видела на картинках в бестиариях. Да и полуптица-полуженщина сирена тоже ей была знакома. По той же Гомеровой «Одиссее».
Правда, в своем здешнем варианте сладкоголосая певунья не выглядела такой хищной и коварной, как в поэме великого слепого аэда. Улыбалась тепло и открыто, при этом приветливо распростерев огромные крылья, указывающие куда-то в сторону моря. Словно манила полететь вместе с нею в неведомые дали.
Зачарованная красотой мраморной статуи девушка на неуловимый миг пожалела, что у нее, увы, нет крыльев.
Остальные же скульптуры показывали просто неописуемых монстров.
Исполинские кракены с птичьими клювами и со щупальцами, заканчивавшимися человеческими кистями. Конечно, не совсем «человеческими», ибо на них было не по пять, а по шесть-семь пальцев, украшенных острыми кинжалами-когтями.
Люди-змеи, извивающиеся в дикой пляске. Крылатые, хищно оскалившиеся создания, похожие на пантер, и обязательно у каждой из пасти торчит человеческая рука. Громадные нетопыри с рогатыми человеческими головами, пьющие кровь из несчастных жертв.
— Святый Боже, — вздыхала Орланда, мелко крестясь и поеживаясь. — И что только ни создается разгоряченным воображением людей, не ведающих Твоей силы и славы!
И главное, для чего это все? Тартесситы не показались ей людьми, поголовно склонными к мрачности и унынию. Неужели им может нравиться такое? Уж куда, пожалуй, лучше и симпатичнее еретический Анубис-угодник!
— М-м-мяв-в-в! — отвлек ее от осмотра местных «достопримечательностей» оглушительный кошачий вопль. — М-м-мя-а-а-у-у-у-у-у-у!!
— Какого… — вздрогнула от неожиданности девушка.
С уст ее едва не сорвалось грязное ругательство из обширного словарного запаса сестрицы. Орланда в последнее время часто ловила себя на мысли, что ее порой так и подмывает ввернуть в свою речь нечто подобное. Дурной пример, как известно, заразителен.
«Ви?» — отозвался из своей котомки Ваал. Дескать, что за безобразие? Почему шумят, мешают думать о высоком?
Какофония между тем не умолкала. Наоборот, с каждым мгновением визг становился все пронзительнее. И ближе.
Из-за угла ближайшего дома вылетела большущая черная кошка. Ростом с добрую собаку. Завидев перед собой Орланду, она на мгновение остановилась, как вкопанная, выгнула спину и вздыбила шерсть.
— Не бойся, глупенькая, — ласково обратилась к ней девушка. — Я тебя не обижу.
Кусик, наверное, желая поддержать подругу, высунул мордочку из котомки и открыл было рот, но тут же его захлопнул и испуганно юркнул назад. Уж слишком суровым был вид у мурки.
— Держи, держи ее! — послышался звонкий голосок, и вслед за кошкой появилась тоненькая мальчишеская фигурка.
Пушистое существо взвыло и бросилось Орланде прямо под ноги. От неожиданности девушка подпрыгнула и оказалась на постаменте ближайшей статуи. Кошка сиганула в ту же сторону и в мгновение ока взмыла на самую голову чудовищного кракена. Где и продолжала взывать о пощаде.
— Да хватай же ее! — не унимался паренек. — Сбежит ведь!!
— Хм! — опомнилась послушница, спускаясь на грешную землю. Подбоченилась и грозно поперла прямо на малолетнего разбойника: — Ты чего это животину тиранишь, изверг?!
Опешивший мальчик закрыл рот и часто заморгал.
— Ишь какой! — не унималась Орланда. — А по виду так и не скажешь, что ты на такое способен. Сущий ангелочек!
Парень и впрямь походил на херувимчика из иллюстраций к Священному Писанию. Хрупкий, с гладкой бархатной кожей, не тронутой загаром. Роскошные, какого-то золотисто-пшеничного цвета вьющиеся волосы обрамляли его нежное лицо с алыми пухлыми губами и огромными голубыми глазищами. Одет он был в белоснежный хитон с алой каймой, обнажавший левое плечо и закрепленный на правом золотой фибулой в форме осьминога.
— Тебе сколько лет? — продолжала воспитывать пацана послушница, но чуток сбавила тон.
Уж больно симпатичным и каким-то беззащитно-жалким был мальчик.
— Т-тринадцать! — чуть заикаясь ответил он и залился румянцем. — Скоро будет…
— Видишь, какой большой! А озорничаешь, словно желторотый несмышленыш. Не стыдно?
Он покраснел еще гуще. Краска разлилась даже по шее и груди. Такое бывает у очень белокожих людей.
— Или тебя родители не учили, что издеваться над беззащитными созданиями нехорошо?
— Мои родители умерли… Давно…
Отрок потупился и всхлипнул.
— Ну-ну, нечего нюни разводить! — прикрикнула девушка, у которой екнуло от жалости сердце. — Скажи-ка лучше, зачем ты за ней погнался? Что она тебе сделала, эта несчастная кошка?
— Ты, наверное, нездешняя? — поднял на нее наполненные слезами глаза мальчик.
— С чего ты так решил?
— Приняла чупакабру за кошку.
Улыбнулся, обнажив жемчужно-белые зубы.
— Какую еще чупакабру? — возмутилась Орланда. — Что ты мне голову морочишь? У меня что, глаз нет. по-твоему?! — Ткнула пальцем в притаившееся на базальтовом изваянии животное. — Сам посмотри! Что это, если не кошка?
И тут же захлопнула рот. Потом снова открыла от изумления.
То существо, которое она приняло за мурку, таковым вовсе не являлось. Мордой оно больше напоминало летучую мышь. Хари более мерзопакостной Орланде еще не доводилось видеть. Она даже содрогнулась от отвращения.
К тому же тварь обладала и крыльями, также напоминавшими нетопырьи. Кожаные, с перепонками. До этого они были плотно прижаты к туловищу, вот беглянка их и не разглядела.
— Батюшки светы! — перекрестилась девушка. — Это что за чудо-юдо?
— Говорю же тебе: чупакабра, — пояснил мальчик.
— И много у вас здесь такого добра водится? — опасливо заозиралась по сторонам Орланда.
— Да нет, — успокоил ее новый знакомый. — Это специально для меня поймали. А она сбежала. Эргион недосмотрел. Это мой смотритель зверинца.
— Надо же, — хмыкнула послушница. — У тебя и зверинец собственный есть.
— Ну да, — просто пожал плечами парень. — А что тут такого?
— Ага, ага, ничего, — съехидничала она. — Зверинец, дворец, корабли… Правильно?
«Херувим» плавно развел руками, как будто собирался взлететь.
— Тебя как звать-величать?
— Кар… — Видно, что он собирался добавить еще что-то, но сдержался.
— А меня Орланда, — назвалась настоящим именем. А чего тут скрывать? Было бы перед кем. Сопливый красавчик-школяр. — Вот и познакомились! — по-дружески хлопнула его по плечу.
Подросток поморщился и потер ушибленное место. Ишь, неженка!
— Слышь, Кар, а она того, кусачая? — покосилась на хищника послушница.
— Еще какая кусачая, — подтвердил хлюпик. — К тому же и ядовитая. В общем, та еще штучка.
Орланда хмуро огляделась по сторонам. Надо же, и рядом никого, как назло, нет. Вот беда.
— Как же ты ее поймать собирался? — скептически смерила она его с головы до пят. На Геркулеса паренек явно не походил.
Кар покачал головой, так что его золотые волосы рассыпались волнами по плечам.
— Я не один. Просто мои… люди отстали.
Подтверждая его слова, из-за угла выскочила орава вопящих мужчин, разряженных в богатые одежды и вооруженных кто чем. Завидев Кара, они разом остановились и вперед выдвинулся необъятных размеров толстяк с бородой, выкрашенной в синий цвет. Бочком-бочком он приблизился к мальчику, умильно заглянул ему в лицо и всхлипнул.
— Вы что, решили пойти в обход, Эргион? — насупил брови подросток, и его глаза потемнели.
— Мы просто потеряли вас из вида, ва…
Слова так и застряли у несчастного смотрителя в глотке, потому что Кар припечатал его губы ощутимым хлопком ладони.
— Некогда болтать! Вон она, на статуе. Принимайтесь, за работу, пока не убежала.
В его голосе звенел металл. Эргион метнулся обратно, замахал руками, деловито раздавая команды и оплеухи.
— А она не улетит? — тронула мальчугана за плечо Орланда.
Лукавая улыбка. Глаза снова приняли цвет безоблачного неба.
— У нее крылья специально подрезаны. А то б эта бестия уже давно смылась. Ладно, — решительно отстранил ее Кар. — Ты постой вон там, у дома, пока мы не закончим. Если, конечно, не спешишь.
Ох, господи, совсем забыла о том, что направлялась в храм псоглавого угодника. Не ровен час Орландина домой вернется, а ее нет. Чем оправдываться станет? Что ловила с малознакомым пацаненком злобное чудовище? Так ей и поверят. Надо бы идти, куда шла. Но до чего ж хочется посмотреть, чем тут дело закончится. Не каждый день принимаешь участие в охоте на чупакабру. А если точно, то и вообще в первый раз присутствовала на охоте.
Разряженные мужики оцепили базальтового кракена кольцом. Двое из них натянули луки и взяли хищника под прицел. Еще четверо развернули большую мелкоячеистую сеть с привязанными по концам камнями-грузилами.
«Ку-ви?» — заинтересовался их действиями Ваал, но Орланда сердито цыкнула на приятеля. Откуда она знает, что те собрались предпринять. Сиди себе и помалкивай.
Вперед вышел огромный великан-здоровяк. Поклонился Кару и что-то спросил на незнакомом, певучем языке. Мальчик ответил ему такой же высокой мелодичной трелью. «По-птичьи разговаривают?» Великан подхватил сетку и начал делать ею круги в воздухе. В какое-то неуловимое мгновенье отпустил свою снасть, и та стремительно полетела в сторону статуи.
Бросок был рассчитан мастерски. Сетка накрыла макушку изваяния, а вместе с ней и притаившееся там животное.
Чупакабра забилась, все больше запутываясь, и в конце концов сверзилась вниз. Шлепнувшись на мостовую, она продолжала кататься на камнях, оглашая окрестности злобным шипением.
Кар восторженно захлопал в ладоши и вприпрыжку помчался к пойманной беглянке. Не удержалась от любопытства и Орланда. Протискиваясь сквозь плотный заслон слуг (или кем они там были), она с трудом добралась до подножия каменного чудовища.
— Гляди, мы ее таки поймали! — Поднял на девушку сияющие глаза паренек. — Причем целой и невредимой! Это большая удача, что ты попалась мне на пути. Сами боги направили сюда твои стопы.
— Перестань, — засмущалась она. — Что я такого сделала? Разве что накричала на тебя…
Подросток протестующе замахал руками.
— Ты же не знала, что я… Что это чупакабра!
— Ну да, не знала.
— Теперь будешь знать, — подмигнул ей Кар и заливисто рассмеялся.
Его смех был настолько заразителен, что Орланда невольно захихикала вместе с мальчиком. Вслед за ними загыгыкали и слуги, но немедля же и прекратили зубоскальство, уловив неодобрительный жест маленькой руки своего повелителя, подкрепленный злым взглядом.
Изловленную хищницу для пущей надежности связали кожаными ремнями, потом продели в кольца на сетке шест и понесли добычу прочь, распевая на птичьем языке некую песнь, по всей видимости, победный пеан.
— Ты надолго в наш город? — потупившись и ковыряя носком мостовую, поинтересовался парень.
Она пожала плечами:
— Бог весть.
— Знаешь, — его щеки вновь мило запунцовели, — если вдруг… захочешь искупаться… приходи на Царский Берег. Там хорошо, мелко. И вода чистая-чистая. Все до самого дна видно.
Орланда подозрительно сощурилась. Ишь чего выдумал, охальник. Купаться. От горшка два вершка, а уже мужчина. Мысли дурные покоя не дают.
— Приду, — сказала неожиданно для себя.
— Только обязательно приходи! — зашелся щенячьим восторгом юноша.
— Сказала же, — сердито пробурчала бывшая послушница.
— Я тебе и свой зверинец покажу… — продолжал соблазнять змееныш-искуситель.
Да, это куда более любопытно, чем без толку плескаться наядой в воде. Таким, наверное, и сестра заинтересовалась бы.
Вспомнив суровую Орландину, девушка заторопилась:
— Все-все, нам обоим пора. Мир тебе, Кар!
— Радуйся, Орланда! И запомни: Царский Берег. Я буду ждать…

Глава 11. ОКНО В ПРОШЛОЕ

— Бей меня Перкунас своими молниями! — оторопело вытаращился на нее преклонных лет мужчина с седыми вислыми усами. — Цоб мне больше не увидеть своего маетка! Пусть пан Мудря присоединит Большое Дупло к своим паршивым Козлиным Кучкам!..
И так далее в том же духе.
Орланда с недоумением посматривала на разбушевавшегося дедка, от которого за несколько локтей разило винным духом. Еще чего доброго начнет хвататься за свой кривой меч. И что такого он в ней увидел необыкновенного?
А вдруг это… один из соглядатаев тех людей, которые охотятся за нею с сестрой? Неужели нашли?
— Не знал, не знал, пенкная паненка, цо вы тоже из этих, — неопределенный кивок куда-то в сторону, — из лицедеев! И когда только успела переодеться? Ведь только-только с вами расстались. Эвон у меня даже пиво еще не успело на усах высохнуть. То есть вино.
Вот оно что… Так этот чудной прохожий успел познакомиться с Орландиной.
— А паненка ж мувила, цо есть воякем.
Вдруг он подозрительно прищурился и таки начал искать оружие. Получалось это у него с трудом.
— Шпионкой естеш?! — вскричал грозно. —Кто тебя послал шпионить за паном Будрей? Говори!
По акценту, с которым он говорил на латыни, Орланда определила уроженца Артании. Скорее всего, лex. Точно так же разговаривала одна из сестер в их обители, Моника, которая требовала от послушниц, чтоб они обращались к ней не иначе, как «пани».
— Успокойтесь, пан… Э-э… Будря?
— Ну да, Будря! — возмутился седоусый, как будтo девушка свершила ужасное святотатство. — Пан Будря из Большого Дупла, что под Ракшавой!
— Ну да, конечно же, — покладисто согласилась. — Под Ракшавой. А я что говорю?
— Нет, это я мувлю! — упирался лех.
— Да-да, а как же.
Свяжешься с этими пьяницами — потом хлопот не оберешься.
— За кем следишь? — надвигался на нее Будря.
Как бы от него отвязаться, Христе Спасителю? А то орет так, что тут сейчас вся городская стража Тартесса соберется. Посвящать его в то, что у Орландины есть сестра-близнец не хотелось. Вдруг Ласка не сказала о ней леху.
Напустила на себя как можно более таинственный вид.
— Это государственная тайна…
Шумный пан мигом захлопнул рот. И тоже приосанился.
— Разумею, — понизил голос.
— Никто не должен знать…
— Бей меня Перкунас! — стукнул он себя кулаком в грудь. — Груб… то есть могила!
— Тут рядом, — ткнула пальцем в сторону Анубисова храма, — окопались…
Что б ему такое наплести? В голову, как на грех, лезла только одна «чупакабра».
— Здрайцы? — догадался Будря. — Изменники? Надо же! Бедные еретики. Впрочем, так им и надо.
— Пан догадался, — подтвердила зловещим шепотом.
— Я мувил. Я паненке мувил, цо тут заговор, — самодовольно пригладил усы лех. — Велика збродня.
— Мне нужно туда пробраться, — вполголоса затараторила девушка. — Раздобыть кое-какие документы. Но, боюсь, мое появление могут встретить весьма нелюбезно.
— Ха! — подбоченился пан. — Пусть только попробуют что-то сделать. Я им! Не будь я Будрей из Большого Дупла. Это какой-нибудь худородный Мудря из Козлиных Кучек струсил бы и удрал от парочки подлых здрайцев. Но мы, Будри, никогда не отступали перед опасностью и не бросали друзей в беде!
Вот так новый друг-приятель выискался. Но не переборщила ли она?
— Вы, любезный пан, оставайтесь здесь, в засаде. Если что, я дам вам сигнал.
— Сигнал?
— Да. Пришлю вам… своего вестового…
Сунула леху под нос котомку, откуда тотчас же подал голос, а затем и выбрался сонный и недовольный Ваал.
— Крыса! — с омерзением отшатнулся Будря.
«Ви-ю! — фыркнул пушистик. — Сам такой!»
— Это кусик, — заступилась за питомца Орланда. — Специально надрессированный. Служит для передачи важных сообщений.
— Разумею-у! — уважительно покивал головой пан. — Мудро придумано. Кто в такой твари заподозрит посланца? Побыстрей бы прочь сбежал.
— Стало быть, достопочтенный, — констатировала приказным тоном. — Спрячьтесь получше и ждите посланца.
— Так есть! — вытянулся пан, подтянув пивное брюшко. — А… — Замялся. — Важные паперы, проше паненку, мы добываем?
«Мы!» — хмыкнула про себя послушница.
— Очень важные.
— Бей меня Перкунас! Так, може быть, сам пан круль… царь узнает?
— А как же, — легко согласилась Орланда, для которой местный правитель был не более чем пустым местом. — Обязательно узнает. Он-то меня и послал. Вот, у меня даже специальный знак имеется!
Показала ему свой медальон. Будря поцокал языком и с благоговением прижал руки к груди.
— Тогда, може быть, паненка мувит слово пану крулю о таком себе Будре из Большого Дупла? Пусть бы ясный пан круль сделал Будрю центурионом!
Ну и загнул. Сразу видно, что лех. За небольшую службишку и прямо в центурионы. Но разочаровывать пана не стала.
— Скажу, скажу. Почему бы не сказать?
— Дзенькуе бардзо, пенкна паненка. Пусть Перкунас даст тебе многих лет жизни и жениха красивого и богатого.
У меня уже есть… Жених, — горько улыбнулась она ему на прощанье.

На ее счастье, злобной бабки, пытавшейся в прошлый раз огреть Орланду метлой, сегодня не было. Зря только переживала, готовя покаянную речь.
Жрец-настоятель (язык не поворачивался называть его священником), конечно, узнал скандальную единоверку, однако проявил поистине христианское смирение и милосердие.
Внимательно выслушав сбивчивую и запутанную мотивацию того, зачем девушке понадобилось попасть в библиотеку, он поначалу наморщил лоб, потом пожевал губами и, наконец, согласно кивнул.
Сделав приглашающий жест, повел ее куда-то длинной вереницей коридоров, показывая по пути местные святыни.
Орланда мысленно чертыхалась, останавливаясь перед очередным изображением или изваянием Анубиса Мемфисского, представленного здесь в самых возможных и даже невозможных ипостасях. Местная иконография, мягко говоря, не совсем вписывалась в церковные каноны. То же можно было сказать и о трактовке еретиками ряда евангельских сюжетов.
— Так, здесь у нас скрипторий, — пояснил настоятель, когда они вошли в большую светлую комнату, где на столах были разложены папирусные свитки и листы драгоценного пергамента, над которыми трудились пять или шесть переписчиков книг — чахоточного вида парни в черных хламидах.
Завидев начальство, молодые люди прервали работу и повыскакивали из-за столов.
— Продолжайте, продолжайте, дети мои! — велел им отец Рамсес.
Брат Нефертум, — обратился он к самому старшему. — Тут к нам обратилась за помощью наша сестра по вере. Ей нужно помочь. Проводи ее в книгохранилище и покажи… — Что-то прикинул в уме. — Да, скорее всего, раздел «Е».
Тощий и бледный мужчина с изможденным лицом крестообразно сложил на груди руки и согнулся в поясном поклоне.
— Все, вверяю вас заботам брата Нефертума, а сам удаляюсь, — улыбнулся настоятель. — Нужно готовиться к вечерней мессе.
— Спасибо вам большое, святой отче, — горячо поблагодарила Орланда.
Бледнолицый провел ее в огромное полутемное помещение, уставленное шкафами и ящиками, доверху заполненными футлярами, в которых хранилось то, на страницах чего «оживали мертвые и говорили немые».
«И как он только здесь ориентируется?» — удивлялась девушка, завороженно наблюдая за тем, как ловко лавирует Нефертум в этом беспорядке.
Видно было, что библиотекой никто всерьез не занимается.
Не то что у них в обители Марии Магдалины. Там все стеллажи для большей сохранности книг были даже застеклены. Дорого, да. Но покойная матушка Сибилла ничего не жалела для любимого дела, которому отдавалась всей душой.
А здесь…
Пыль, полное отсутствие какой-либо вентиляции и при этом неимоверно высокая влажность. Отсюда запах прелой кожи и гнили. Наверняка, многие свитки испорчены.
Глава переписчиков вдруг стал, как вкопанный.
— Итак, дочь моя. Насколько я понял, тебе нужны старые египетские рукописи…
— Да… Мне необходимо…
— Не перебивай старших! — досадливо одернул священнослужитель. — Так вот, несмотря на то что святой покровитель наш родом из Египта, большинство книг, хранящихся в этом храме, написано в Тартессе. Есть среди них и подлинные раритеты, переданные нам в дар местными жителями. Например, покойный царь, отец нынешнего, завещал храму около двух тысяч свитков…
Орланда прямо зажмурилась. Две тысячи! Этакое богатство. В Сераписском монастыре было всего три тысячи. И то ей казалось, что книг видимо-невидимо.
— Там, скажу тебе, та-акое-э есть! — Лицо-маска оживилось. Запавшие глаза, обведенные темными кругами, вдохновенно загорелись. — Книги атлантов!
Многозначительная пауза, чтоб собеседница могла осмыслить и оценить сказанное.
Оценила. Еще как.
— Древние хроники. Конечно, не оригиналы. Копии. Но тоже довольно старые. Сделанные друидами лет пятьсот или шестьсот назад. Ими же и переведенные.
Хитро прищурился и начертал рукой в воздухе какой-то знак. Орланда не поняла, но в очередной раз убедилась, что все здешние христиане — сплошь еретики.
— Вот, погляди.
Нефертум подвел ее к большому шкафу, на котором золотом был нарисован круг с хитрым орнаментом, показавшимся девушке смутно знакомым. Где-то она уже видела это плетение.
«Святое небо!» — чуть не хлопнула себя по лбу. Да это же точь-в-точь ее медальон!
— Здесь все самое интересное. И никто, кроме меня, не владеет премудростями друидической тайнописи. — Тяжелый вздох. — Ох, и времена пошли! Молодежь нелюбопытная, ужас. Ничему учиться не хочет. Вот уйдем мы, кто станет хранить вековую мудрость?
С надеждой уставился на Орланду. Той даже как-то неудобно сделалось под его пытливым, наполненным слезами взглядом.
— А вы из Британии кого-нибудь пригласите или из Лютеции? — предложила Орланда.
— Пробовали… — закручинился Нефертум. — Сам великий наместник Арторий прислал нам человека. И не кого-нибудь, а друида из Эбуракума. Так тот оказался вором — пытался вынести ценнейшие, я скажу тебе, книги по древней магии. На допросе так вообще говорил, что книги ему поручил украсть сам Мерланиус! Какая наглость, подумай: оклеветать премудрого старца! Так тебе нужны египетские папирусы… — вспомнил, зачем они сюда пришли, Нефертум. — Египетские в этом шкафчике.
Похлопал по небольшому невзрачному стеллажу. На его полках жалось что-то около пяти или шести десятков книжных футляров.
Девушка скептически хмыкнула. Да, немногим же она здесь разживется.
— Уж не взыщи. Чем богаты. Будешь смотреть?
— Конечно, — выдохнула. — Большое спасибо.
— Тогда располагайся, — указал ей на маленький столик, ютившийся у крохотного, забранного частой решеткой окна. — Нужен буду — крикнешь.
Пойду за своими олухами присмотрю. А то, небось, ленятся.
И удалился, шаркая ногами.

Уже вскоре Орланда поняла, что все ее чаяния были напрасны.
Среди сберегавшихся в храме Анубиса-угодника папирусов не было ни одного по-настоящему древнего. Исключение составляли две копии «Книги Мертвых», составленные, судя по датам, лет за триста до Александра Македонского. Однако это ей ничего не дало, поскольку написаны папирусы были не иероглифическим, а скорописным шрифтом.
Само собой, не было и словарей. И в самом деле, зачем словари, если читать все равно нечего?
Но уходить так быстро не хотелось. В этих странствиях она страсть как соскучилась по книгам.
Встала из-за стола и подошла к шкафу с золотым знаком.
«Виу-ви!» — вдруг напомнил о себе кусик.
— И чего тебе надобно? — вопросила у него сердито.
«Виу-виу-виу-у!» — ответил не менее злобной трелью Ваал.
Понятно, снова жрать желает.
Самой тоже есть хочется. Как позавтракали, так во рту маковой росинки не было. А из-за всех этих треволнений аппетит разыгрался просто зверский. То мерзкая чупакабра на голову чуть не свалилась. То разыгрывай из себя царского шпиона — бесстрашного обличителя заговорщиков. То вот теперь полная невезуха с переводом записок.
— У тебя же там сухари были?! — вспомнила девушка.
«Хр-хр».
— Неужели схарчил, проглот несчастный?! — заглянула она в котомку и, естественно, ничего там не обнаружила.
«Ви-и-и», — презрительно прокомментировал пушистик. Сколько, мол, их там водилось.
Положим, не так уж и мало. Четыре огромных ванильных сухаря, присыпанных нутом. Ей бы вполне хватило перекусить.
Хорошо хоть, наученная горьким опытом, она не все яйца положила в одну корзину. То есть не все сухари в одну котомку.
Извлекла из кармана еще парочку. Все тех же, ванильных.
При виде еды Ваал издал такой восторженный вопль, что Орланда перепугалась, не прибежит ли сюда кто из скриптория. Волей-неволей придется убираться.
— На, на! — заткнула она подношением орущую пасть.
Оставшийся сухарь взяла себе. Расправилась с ним в один миг. Да только еще больше аппетит раздразнила.
Лучшее средство от голода — труд.
Орланда вновь подступила к отмеченному таинственной печатью шкафу.
Книги, хранящиеся в нем, не были записаны на свитках. Это были толстые кодексы, в которых листы скреплялись с одного края, а не с двух, как в обычных папирусах. В них помещалось гораздо больше информации, потому что текст записывался с обеих сторон листа. Да и читать и переносить кодекс намного удобнее.
Вытащила наугад один том. Первый, стоявший с левого края.
Оттащила тяжеленную книгу на стол и принялась рассматривать.
Кодекс был изготовлен из драгоценного пергамента, хранившегося намного дольше папирусных свитков. На крышке книги вытиснен все тот же золотой знак. Узнать бы, что он означает.
Не утерпев, она сняла медальон и сравнила. Полного сходства, конечно, нет, но похоже!
Ладно, одернула она себя, ей нужно книгами заниматься.
Посмотрим, посмотрим…
Ух ты, да здесь и картинки имеются! Какие славные миниатюры. И видно, что выполнены искусным мастером.
Да, друиды потрудились на славу. Вероятно, придавали большое значение своей работе.
Что же их так заинтересовало в произведениях древних тартесских историков? Сколько она слыхала и читала об этом закрытом религиозном ордене, друиды на что попало не разменивались.
Вот почитать бы. Жаль, времени мало. Хотя кто ей мешает прийти сюда и завтра? Как только сестра в очередной раз отправится на поиски работы, Орланда вполне сможет отлучиться на часок-другой в Анубисово книгохранилище. Большой беды от этого не будет, а то, глядишь, и польза какая выйдет.
В самом начале книги были помещены стихи. То ли эпиграф, то ли заклинание. По складам разбирая слова, девушка прочла вслух:
— Десять стрел на десяти ветрах,
Лук, сплетенный из ветвей и трав.
Он придет издалека,
Меч вождя в его руках…
«Вюи?» — оторвался от трудов праведных кусик и, бросив недогрызенный сухарь, притопал по столу к подружке.
— Стихи какие-то, — развела она руками.
«Уф!» — согласился Ваал.
Вразвалочку обошел вокруг раскрытой книги, при этом то и дело останавливаясь и обнюхивая пергаментные листы.
Что-то его явно беспокоило. Девушка даже испугалась, что обжора чего доброго нагадит на драгоценный том (тогда местные ее точно убьют и скажут, что так и было) или решит попробовать пергамент на вкус. С него станется, сожрет и не подавится!
Точно! Кусик изо всех сил впился зубами в крышку кодекса и самозабвенно стал ее грызть.
— Ты что делаешь? — зашипела на него Орланда, хватая пушистика за шкирку. — Это несъедобно!
Борясь с «книгоедом», она выронила медальон, и тот, звякнув цепочкой, лег на пергамент, совместившись с печатью…
Золотистое сияние.
Послушница ощутила, что летит в бездонную пропасть…

— …Повелитель, они снова все разрушили!
Глаза военачальника наполнены диким ужасом. Этот убеленный сединами великан, выходивший на поле боя один против десятков дикарей, был по-настоящему напуган.
— Ну, так уж и все? — усомнился царь.
Ведь построено вчера было немало. Два ряда каменных глыб уложили в основание городских стен, заложены фундаменты десятка домов.
— Увы! — повесил голову на грудь военачальник.
— Ну что ж, идем, взглянем, что они натворили!
Голубые глаза царя налились свинцовой тяжестью.
Стратег с опаской взглянул на юного владыку. Когда тот говорил вот так, быстро, отрывисто, и когда государев взгляд темнел, подданные знали — быть грозе. И не приведи милостивые боги оказаться на пути этой стихии.

Один из десяти царей Атлана, и самый молодой из них, не случайно был послан жрецами Хозяина Морей на эти дикие берега. Ибо давно уже среди воинов, да и в простом народе шли разговоры что десять царей Великий Остров уже не может прокормить, да и жрецы слишком уж часто требуют умилостивить Прародителя людской кровью.
Да, недоброе место выбрали жрецы-кровопийцы для основания нового города. Случайно ли?
Нет, начало ничего худого не предвещало.
Приплыла флотилия к гостеприимному и богатому растительностью и живностью берегу. Высадились поселенцы, принялись налаживать нехитрый быт. Разбили лагерь, возвели алтарь для жертвоприношений небесным, подземным и морским богам. Как водится, спросили у них совета.
Владыки Жизни угрожающе промолчали.
Такого не бывало отродясь. Обычно боги непременно давали ответ. Худой ли, добрый — все едино. Но играть в молчанку…
А уж что сказал Хозяин Морей — неведомо, потому что воззвавший к нему жрец вмиг поседел и лишился рассудка.
Совет жрецов тут же порекомендовал убираться отсюда подобру-поздорову. Но царь вдруг решительно уперся.
«Нет, — говорит. — Будем строиться тут».
И чем ему так здешние края приглянулись? Место как место. Ну, тепло, ну, море красивое, радующее глаз и душу. И все.
А воля царя — закон для народа атлантов. Так всегда было.
Делать нечего. Стали строиться.
Но едва заложили основание города и начали возводить стены, как из моря каждую ночь принялись выходить некие жуткие твари, разрушающие все, что было построено за день. Государь повелел выставить двойной кордон из отборных воинов и чародеев. И все равно каждое утро приносило горькое разочарование. Выстроенное накануне обращалось в жалкие руины.
Жрецы злорадно перешептывались. Молодые аристократы, прибывшие сюда в чаянии получить земли с рабами, а не бороться с непонятной жутью, зло поглядывали на властелина. И народ начал роптать..

Золотые волосы повелителя рассыпались по хрупким плечам.
Ведь и не богатырь на вид, а что на мечах, что врукопашную одолеет девять из десяти воинов, с любовью подумал старый солдат про своего государя.
Склоненное чело перерезала поперечная морщина.
«Еще недавно ее не было», — удивился полководец.
Значит, весь этот мальчишеский задор и показное упрямство — лишь маскировка, скрывающая напряженную душевную борьбу.
— Может, отступимся, а, государь? — осторожно спросил стратег, кладя руку на плечо юноши.
Только ему одному было позволено подобное обращение с царем, буквально выросшим на коленях старого солдата. Но он не злоупотреблял этим правом. Только иногда, вот, например, как сейчас. Ведь поблизости никого не было. Страже было велено не приближаться к царю, осматривающему место происшествия.
— Еще не поздно…
— Нет! — упрямо закусил губу правитель и гордо распрямил стан.
— Но люди могут не выдержать. Им нужен отдых. Дом. Очаг. Ты уверен, что все это мы можем обрести тут?
Взгляд, полный мольбы, брошенный из-под непокорной челки. Краска отчаяния залила щеки, шею и грудь.
— Боги подсказали мне это.
Стратег невольно сделал знак против зла.
Ибо Хозяев, конечно, можно звать богами, но кто знает, понравится ли им это?
— В самом деле? — кустистые брови стратега поползли вверх.
Что-то давненько не было вестей от Владык.
— Да, послушай!
Он выхватил у своего пестуна меч и начал лихорадочно чертить острием на песке.
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался полководец. — И что нам это даст?
Задумка и впрямь была любопытной…

Нет, все-таки у царя воистину золотая голова.
Полководец с гордостью смотрел на воспитанника, отдававшего последние распоряжения умельцам, изготовившим по его указаниям небывалый «корабль».
Это был ящик длиной в десять и шириной в пять локтей, сбитый из тщательно оструганных и отшлифованных песком и мокрой кожей досок, промазанных смесью дегтя, смолы и клея, сваренного из рыбьих костей.
А в стены были вставлены настоящие сокровища — пластины полированного горного хрусталя, выпиленные из огромных кристаллов мастером Кау — тем, что научился создавать священные черепа из этого камня.
Юноша сбросил с себя одежды, и подданные потупили взоры, чтобы не сглазить телесную красоту и здоровье государя. Лишь одна вещь осталась на нем — могущественный талисман, взятый им перед отплытием из сокровищниц царского дворца.
Обнажился и его спутник, вернее, спутница. С ним отправился лишь один человек — лучший из его придворных художников и его близкий друг. Внучка того самого ювелира Кау, прекрасная Тлаэтла.
Бесстрашная пара забралась в ящик, который тут же закрыли и вывезли в море на двух судах. Тут ко дну ящика прикрепили обвязанные веревками валуны, и на плетенных из кожаных ремней канатах с огромных бальсовых плотов погрузили невиданный корабль в воду.
Потянулось время ожидания, показавшееся стратегу неимоверно долгим.
Но вот наконец с судов донесся радостный крик. Ага, есть сигнал.
Ящик подняли на поверхность.
— Ну, что там? — с волнением встретил старый воин владыку. — Ты что-то видел, государь?
И без того белокожее лицо царя было бледным, как мел. Но синие глаза сияли небывалым восторгом.
— Да, видел, — восхищенно, хотя и с долей страха, ответил юный монарх. — Мир иной! И даже говорил с его владыкой… — Синие глаза потемнели, и царь стал словно на десять лет старше… — Мы заключили договор. Пусть мастера сделают статуи по рисункам Тлаэтлы. — И позовите лекаря, — приказал он, — ей плохо…

На несколько месяцев строительные работы затормозились.
Все это время зодчие и ваятели были заняты изготовлением гигантских скульптур из базальта — «камня вечности». В качестве образцов они использовали рисунки, сделанные под водой спутницей царя.
Девушка, кстати, вполне оправилась от пережитого испуга, и даже готовилась подарить государю наследника или наследницу. Только вот рисование забросила и разлюбила море..
Когда приказ молодого царя наконец был исполнен, он велел установить фигуры на пьедесталы вдоль морского берега.
На это ушла почти неделя.
Жрецы освятили шеренгу уродцев, принеся Владыкам щедрые жертвы (хорошо хоть не человеческие).
Народ с безмолвным ужасом взирал на это «украшение» будущего города, не в силах выразить словами обуревающие умы и сердца чувства.
— Ну и соседи! — сплюнул стратег.
И непонятно было, к кому это относится — к немым истуканам, возвышавшимся на постаментах, или к их прообразам, прятавшимся в морской пучине.
Так или иначе, с тех пор как царь совершил свое путешествие в мир иной, с наступлением ночи из глубин моря уже не поднимались чудовища. А может быть, и поднимались, но, увидев на берегу свои изваяния, тотчас возвращались в море.
Так никто их больше и не видел.
Лишь безумный жрец Хозяина Морей иногда начинал бормотать что-то о «звере, выходящем из моря» и о «великой блуднице», которая сумела украсть облик Зла, за что на народ Ат-Алан обрушатся великие бедствия.

— Дочь моя, дочь моя, что с вами? — донесся до нее тревожный голос.
— А? Что? — вскинулась Орланда, протирая глаза.
Над ней склонилось бритое мужское лицо. «Настоятель Рамсес», — узнала Орланда.
— Вам плохо?
— Н-нет, — ответила девушка неуверенно. — Впрочем… Что-то голова болит.
— Это, наверное, от дурного воздуха. Сколько раз говорил брату Нефертуму, чтобы он хоть раз в неделю проветривал книгохранилище.
Книгохранилище? Да, все верно.
Она по-прежнему находилась в библиотеке храма Анубиса-угодника Мемфисского.
Вот и книга тартесских хроник на столе. Открытая на первой странице.
А где Ваал? Наверное, спрятался, заслышав приближение чужого человека. Ну да, вот, что-то шевелится в котомке.
А тот симпатичный золотоволосый красавец царь, до странности похожий на маленького Кара? И седой стратег?
Неужели приснились?
Сколько же она проспала, что привиделся такой длинный и удивительный сон? Настолько реальный, что, казалось, сама присутствует и в государевых покоях, и в чудесном стеклянном ящике, опускавшемся на морское дно, и на набережной, где возводились базальтовые статуи морских чудовищ.
Как жаль, что уже проснулась. Как жаль.
— Который час?
— Только что закончилась вечерняя месса. Храм закрывается.
— Можно мне еще как-нибудь заглянуть? — робко попросила девушка, оглядываясь по сторонам.
— Конечно, — кивнул настоятель. — Анубис-угодник всегда рад принять под своим кровом странствующих и ищущих. Приходи. Заодно расскажешь о своей земле. Мне будет любопытно, да и нашим прихожанам тоже. Из-за этих волнений мы почти лишились возможности выезжать за пределы Тартесса.

Выйдя их храма, Орланда полной грудью вдохнула свежий морской воздух.
— Как хорошо-то, Господи!
«Ви!» — подал из котомки голос кусик.
Наверное, согласился с нею.
Из сумерек навстречу девушке шагнула темная фигура. Послушница испуганно шарахнулась и перекрестилась.
— Ну как, паненка, раздобыли паперы? Пан Будря. Надо же. Она, признаться, думала. что лех уже давным-давно сбежал и пьет себе пиво или вино в какой-нибудь таверне. Ан нет, ошиблась. Желание получить чин центуриона оказалось сильнее жажды.
— Нет, вельможный пан, — развела Орланда руками. — Ничего не раздобыла. Все облазила, осмотрела. Возможно, перепрятали в другом месте…
Владелец Большого Дупла подозрительно уставился на ее котомку. Не поверил. Пришлось для пущей верности раскрыть. Не обнаружив там ничего, кроме Ваала, Будря несколько успокоился.
— Эх! — крякнул он сокрушенно. — Напрасно ждал.
И, не говоря ни слова, подался прочь. Наверное, заливать спиртным досаду из-за несбывшихся надежд.
Заторопилась и Орланда. Ох и достанется же ей от сестры на орехи!

Глава 12. ВРАГ У ВОРОТ

Вернувшись и вполуха, выслушав невнятный рассказ сестры о том, как та провела день, Орландина сняла со стены лютню, стерла рукавом пыль. Играла она последний раз года два назад, да и то могла взять пару аккордов. Но почему-то песня случайного знакомого тронула ее душу и не уходила из памяти.
— «Десять стрел на десяти ветрах, лук, сплетенный из ветвей и трав, — пропела Орландина, несколько раз тронув струны. — …С ним идет единорог, он чудесней всех чудес…»
Орланда вдруг вся ощетинилась, на лице ее отразилось явное недовольство и едва ли не ужас.
— Не пой, пожалуйста, больше таких песен! — испуганно вскрикнула она. — Нельзя!
— А что такое? — с невинным видом осведомилась воительница. — Чем тебе не нравится?
— Это друидическое песнопение, — неохотно пояснила бывшая послушница. — Одно из их священных песен-заклинаний.
— Ладно, не буду, раз тебе не по вкусу, — немного подумав, пожала плечами Орландина. — Только вот одного не понимаю. Если все боги, кроме Христа и Симаргла… Ну, ладно-ладно, одного Христа — выдумка, и их нет, то почему тогда поклоняться им и даже поминать — смертный грех? И еще, ты вот христианка, а я, как у вас говорят, язычница некрещеная! Но вот я про этих твоих друидов ничего не знаю и вообще вблизи видела их раза два только. А ты, вижу, вполне соображаешь, что там у них к чему. С чего бы это?
Следующие пять минут Орланда объясняла сестре, что истинно верующие должны знать все, дабы по незнанию не прельститься языческой прелестью и не согрешить случайно.
— Вот, например, у тебя внизу живота татуировка нехорошая…
— А что в ней особенного?
— А то, — назидательно произнесла сестра, — что это знак ложной богини Хатхор, которой поклоняются в Египте. Богиня похоти…
— Не похоти, а любви… — поправила Орландина. — Кроме того, это ж всего-навсего картинка.
— Ну вот это самое и называется языческой прелестью, — припечатала Орланда.
Пожав плечами, амазонка отвернулась к стене.
В кои-то веки последнее слово в споре осталось за ее сестрой. Оно и неудивительно — в богословских спорах Орландине прежде участвовать не приходилось.

Ночью Орланда поднялась по вполне прозаической причине и направилась в то место, куда и августы ходят пешком.
На обратном пути ей попался давешний знакомец, Пульхерий Крикс. Девушка лишь поприветствовала его, слегка смутившись. И когда тот вдруг схватил ее и потащил куда-то, она не сразу испугалась. Просто не поняла…
— Пойдем, птичка, ко мне в номер, — сипел Пульхерий в ухо Орланде, волоча ее по коридору. — Ну что ты упираешься, дурочка! Ничего от тебя не убудет, что я, не вижу, что ли, кто вы с сестрой такие? Можно подумать, в первый раз…Да если даже и в первый! Говорю тебе — лучше уж я, чем какой-нибудь грязный матрос тебя оприходует.
Она пыталась вырваться из цепких лап, но старый потаскун имел немалую сноровку. Ни освободиться, ни даже укусить ладонь, зажимающую рот, ей не удавалось.
— Эй ты, урод, а ну живо отпусти мою сестру!
На лестнице стояла Орландина, полностью одетая, но к глубокому сожалению послушницы — без оружия.
Воспользовавшись замешательством артиста, несостоявшаяся жертва его похоти рванулась, что есть сил, мгновенно оказавшись вне досягаемости иллирийца. Тот не слишком уверенно двинулся в ее сторону.
— Ты слышал, жирный козел, оставь мою сестру в покое!
— Так, — изрек антрепренер сальным голоском, — а с близнецами я еще не развлекался. Давай, бери сестренку, живо ко мне в номер — и солид ваш.
Орландина несколько оторопела от такой наглости.
— Я с тобой, педрило-мученик, и срать на одном поле не сяду, — сообщила она, спускаясь по лестнице и как бы между делом запихивая за спину шмыгнувшую как мышка сестру. — Разве что за миллион!
В следующий миг боль взорвалась в ее голове роем огненных звездочек.
Отлетев к стене, она машинально потерла челюсть, при этом проверяя языком, не выбиты ли зубы.
«Все боги и демоны! — подумала она, отгоняя подступившую к голове боль. — Как он мне врезал!»
Она, может, и не так хорошо, но знала людей искусства. Как-никак у наемников водились деньги, и в надежде вытрясти их из карманов вояк в Солдатскую слободку наведывались не только дешевые танцовщицы, но и исполнители похабных куплетов.
Это были люди, обожающие выпить и закусить (особенно за чужой счет), не пропускавшие ни одной юбки и свысока смотрящие на «неотесанных солдафонов».
Но никто из них, тех, с кем она сталкивалась, не был способен ударить или даже просто грубо оскорбить женщину. И вот теперь опыт первый раз ее подвел.
Отлетев к стене, девушка несколько секунд оторопело смотрела на Крикса, машинально потирая ноющую челюсть.
— Ну что, сучка, — высокомерно процедил он, — получила?
Несколько секунд она была в растерянности.
Дело в том, что Орландину не били никогда в жизни. Нет, конечно, и в боях, и на учениях ей случалось получать крепкие удары. Но чтобы ее били? Вот так, просто, по лицу…
В Сераписском легионе розгами пороли только в одном случае — перед тем как с позором выгоняли со службы за воровство у товарищей или еще что-то подобное. Матушка тоже никогда не наказывала ее. Был лишь один раз, когда та ее отхлестала ремнем, — когда в тринадцать лет застала с очередным ухажером, шестнадцатилетним Сервием, за курением конопли.
Сервию тоже крепко влетело, даром, что он был племянником и одним из лучших учеников самого Теренция, учителя кулачного боя. У сопляка хватило ума пожаловаться дяде, после чего его вздули вторично. Во-первых, за то, что курил дурманное зелье, во-вторых, что жаловался на то, что избит женщиной.
Когда растерянность прошла, Орландина вовсе не кинулась на обидчика, вопя от ярости и норовя вцепиться в глаза. Вся подобравшись, она осторожно двинулась в его сторону. Дешевые понты, как говорят в определенных кругах, оставим дешевым шлюхам, а сейчас пойдет серьезный разговор.
Перед ней стоял, хотя жирный и грузный, как ниппонский борец, но еще вовсе не старый и достаточно сильный человек. «Раза в полтора тяжелее меня будет, если не в два», — определила Орландина. И, судя по остановившимся глазам, он не только нажрался, но еще чего-то накурился. Ну что ж, тем лучше.
Видя, что его жертва собирается с ним моментально расправиться, Пульхерий слегка наклонился, протягивая вперед руки. Видать, этот актеришка кое-чему учился.
Но и мы не лыком шиты!
Подпрыгнув, она взмахнула ногой, метя в пах. Крикс был готов к этому и попытался перехватить ее сапог и резко вывернуть вбок, свалив девушку на пол.
Не тут-то было — ее нога резко вернулась назад, а затем устремилась вверх. Антрепренер попытался поставить блок, но поздно — подбитый медью каблук ударил его в подбородок.
Упав на спину (пол вздрогнул, словно от падения десятипудового тюка с шерстью), он растерянно пытался удержать выбитую из сустава челюсть.
Орландина всегда аккуратно возвращала долги, что денежные, что другие.
Пульхерий было взвыл, хватаясь за низ живота, но тут же замолк, подавившись криком и хватая ртом воздух — носок сапога амазонки вонзился ему в солнечное сплетение.
Оставалось только высоко подпрыгнуть, отталкиваясь обеими ногами, и приземлиться на его грудную клетку, после чего хозяин труппы тупых мимов и певичек, которым красная цена — сестерций за час, был бы трупом.
— Сестра, ты чего, сестра! — обхватила ее сзади Орланда. — Ты же убьешь его! Сестра, сестра, прекрати, ты его убьешь!
Наклонившись над корчащимся антрепренером, амазонка ткнула его носком сапога, как падаль.
— Смотри на меня, урод, деланный тремя медведями и пьяной свиньей!! — прошипела Орландина, старясь изобразить самый зверский оскал, на который была способна. — Смотри и слушай! Если вздумаешь настучать стражникам или, не дай святой Симаргл, пойти в суд, то завтра тебя вытащат из канавы с перерезанным горлом. Понял? И скажи спасибо, что сейчас у меня полно других дел и заниматься тобой нет времени. И если не хочешь, чтобы тобой занялись здешние ребятишки, забудь обо мне и о сестре! Понял, нет?!
Антрепренер только жалобно закивал.
— Ну гляди…
Подхватив сестру за руку, Орландина утащила ее в номер.
Корчась и обливаясь кровью из разбитого носа, Пульхерий, несмотря на то что проклятое зелье уже изрядно попортило его мозги, ясно понимал; он жив только потому, что у Орландины под рукой не оказалось кинжала или другого острого предмета. Сейчас надо встать, добраться до номера и проглотить щепотку этого волшебного синего зелья. Но только щепотку, ведь если жрать его много, то можно стать настоящим наркоманом…
Тем временем отошедшая от боевого ража воительница не на шутку обеспокоилась. Ладно, если Крикс испугается ее угроз. А если нет? Вот пойдет и пожалуется на злых девок! Конечно, вряд ли стража и судьи поверят в то, что она первая на него напала. В крайнем случае можно откупиться теми камешками, что у них есть. Но вдруг дело получит огласку?
Кроме того, ее угораздило сослаться на местных преступников. А этот народ очень не любит, когда посторонние пытаются к ним примазаться. Ох, не любят!
И защитить их некому, что самое обидное. Не побежишь же жаловаться квестору!
Ремесленника защищает цех. Земледельца — община. Легионера — центурия (не говоря уже обо всем прочем). Наемника — его товарищи. Даже нищего — его убогое братство. Даже раба нельзя обижать безнаказанно, ибо тогда за него вступится господин.
А вот им и опереться не на кого. Они одни-одинешеньки.
А против них Арторий с Мерланиусом, Драко с бандюками и даже вот этот паршивый распутник.
Словом, почти весь мир.
Сбросив одежду, она полезла в постель, рассудив, что утро вечера мудренее.
— Ты чего, сестра?!
— В смысле? — приподнялась Орландина.
— Ну ты что, без ничего ложишься?
— А что, я одетая спать должна? Надоело уже.
— Ну а вдруг кто-то войдет?
— И что с того? Я ж под одеялом.
— А все-таки…
— Да и увидит, ничего страшного.
— А если… этот… полезет к тебе?
— За попытку изнасилования по тартесским законам полагается каторга с предварительным отрезанием того, что так ценят в себе все мужики. А тут и отчекрыживать ничего не придется. Сама видела, как я его уделала!

…Снилось ей что-то мутное и противное.
Будто она на какой-то войне, в лагере среди болот под низким облачным небом, сочащимся холодным дождем. Что за война и как она сюда попала, Орландина не помнила и никак не могла вспомнить.
А тут как назло затрубили боевые трубы и рога, поднимая тревогу. И нужно было куда-то бежать и с кем-то сражаться…
Амазонка вынырнула из серого сна и вначале не поняла, в чем дело. А в следующий миг вскочила с кровати и, как была голая, подлетела к окну.
Внизу, по улице торопливо пробегали какие-то люди; размахивая факелами, протопал патруль с вечной лампой.
А над Тартессом плыл громкий тревожный рев боевых труб-букцинов.
Пять коротких, перерыв, еще два подряд и вновь пять взвизгов.
Один из самых неприятных сигналов, означающий «Враг у ворот».
Святой Симаргл и все боги войны! Да откуда тут может взяться враг?! Ближайшая граница в пяти сотнях миль южнее, за Мелькартовыми столпами, да и та — с друзьями-маврами. Норманны высадили десант? Да какие сейчас норманны?!
— Сестра, что такое?! — Испуганный голосок Орланды вернул девушку к реальности.
— Не знаю пока, — фыркнула она. — Но помолись хорошенько своему богу, потому как, чую, плохи дела.
В коридоре послышались шаги и чье-то горестное кряхтение и причитание.
Небрежно прикрывшись одеялом, Орландина сбросила крюк засова и выглянула за дверь. У входа в соседний номер бренчал ключами пожилой мужчина с кривым мечом на поясе.
— Уважаемый, что там происходит? — поинтересовалась она.
Сосед обернулся, и девушка с удивлением узнала в нем своего недавнего знакомого, пана Будрю из Большого Дупла.
— А, юная воительница? — визгливо бросил он. — Не знал, цо мы живем в одной гостинице. Жаль, жаль! — Он по-молодецки разгладил седые усы, стрельнув глазами по тем частям тела, которые не были прикрыты одеялом. — Вы хотите знать, что там? Там происходит очередной конец света! Плебеи взбунтовались. Говорят — царь ненастоящий! О, горе мне! — по-бабьи всплеснул он руками. —Сегодня я как раз был записан в царскую гвардию! За год мне должны были заплатить чуть поменьше, чем приносило Большое Дупло! И вот на тебе! Ведь предупреждали меня, что тут неспокойно! О-о!! Мой отец, который дожил до девяноста семи лет и трех месяцев и сохранил свою жизнь даже тогда, когда Ракшаву захватил этот злодей Атаульф, говорил мне: «Будря, не вздумай соваться туда, где пахнет хорошей войной! Потому что хорошая война — это самое плохое, что может быть с тобой и твоей задницей! И упаси тебя Перкунас, — говорил мне мой родитель, — пытаться на войне заработать! Потому что заработать там можно вдвое, а проиграть — вдесятеро, и причем еще и свою голову! Будря, говорил он мне, запомни, что если ты потеряешь деньги, то это будет полбеды. Но если какой-нибудь пьяный холоп таки отрежет тебе голову, то тебе не поможет даже Перкунас! Потому что никто не помнит, чтобы бог твоих отцов пришил кому-то башку, пусть и самую шляхетную!»
— Зачем же было лезть в эту вашу гвардию?! — В Орландине взыграла ущемленная гордость наемника — того, кто как раз зарабатывает деньги, прикрывая собой таких вот, как этот самовлюбленный старый хрен!
— Ну да! — нахмурился он, тщетно пытаясь попасть ключом в скважину. — Но то ж дворцовая гвардия. Чтоб, так сказать, охранять священную особу круля, участвовать в парадах… Но чтобы воевать?! Храни меня Перкунас! Кто же тогда станет поднимать Большое Дупло, охранять его от посягательств зловредного пана Мудри из Козлиных Кучек? Эх, паненка, паненка, видно, что у вас нет своего маетка.
— Вы угадали! — развела амазонка руками.
— То-то же! — назидательно поднял палец вверх ясный и вельможный пан. — Я думал, что умнее своего отца! И вот что получилось! Нет, бежать, бежать отсюда, пока еще не все перекрыто, надо дезертировать!! И вам, юная паненка, я советую уносить отсюда ноги как можно быстрее! Потому что поверьте старому человеку, который годится вам в дедушки: на войне юной девицей быть ох как опасно… Она может перестать быть девицей и даже вообще перестать жить…
— Сестра, объясни, в конце концов?! — настойчиво обратилась к ней Орланда, когда та захлопнула дверь и принялась одеваться. — Что творится?
— Собирай барахло, — распорядилась воительница. — Похоже, нам надо убираться отсюда!
— Что такое, чем тебе эта гостиница не нравится?
— Мне этот город не нравится… Давай собирайся и не умничай.
Орландина была экипирована уже через пять минут.
Вытащила из тюка стеганый подкольчужник, тщательно завернутый в холстину, старательно его зашнуровала, а поверх натянула глухой кафтан.
Меч она решила не брать. Сейчас город, судя по шуму за окнами, стоит на ушах, и человека при оружии могут схватить под горячую руку. Зато взяла три кинжала. Один сунула за голенище, другой — в рукав, третий не без колебаний, повесила на пояс.
И, строго наказав сестре собирать вещи и никуда не выходить, а буде начнут ломать дверь — бежать в окно, она решительно спустилась вниз и зашагала рассветным Тартессом по направлению к морю.

Ее собственный военный опыт плюс рассказы старших подсказывали, что сейчас множество народу в панике ломится в городские ворота, скандаля со стражниками, не менее напуганными, а потому злыми и непреклонными. Кроме того, сигнал, который время от времени повторяли трубы с городских башен, подается в случае, когда враг действительно появляется уже в виду городских стен.
Но море будет свободным еще день-другой.
Конечно, за место на корабле придется заплатить. Но, слава всем богам, деньги у них есть!
При виде толпящихся у входа на причалы галдящих моряков и торговцев она с холодным отчаянием поняла, что опоздала.
— Нептун-Моревладетель! Да откуда они тут?..
— Шесть стай…
— Проклятый Аргантоний!
— Главное, как чувствовали…
— Нет, это неслыханно! За что мы платим десятину Империи? У нас ведь договор!
— Куда смотрит август!
— Известно куда — за пазуху Клеопатре! На другое он уже лет десять как не годен!
— Не кощунствуйте!
— Это с каких пор правда стала кощунством?
— Да хватит вам! Вы лучше про другое думайте! До богов высоко, до августа далеко! А вот эти ребятки, — взмах рукой в сторону моря, — близко!
— Тридцать вымпелов… Со времен последней войны с викингами такого не бывало.
Протиснувшись между толстым тартесситом и высоким мавром в длинной хламиде, Орландина наконец добралась до ворот.
В этот момент солнце поднялось над горизонтом, и девушка явственно разглядела то, о чем уже догадалась.
Десятки разноцветных парусов поднимались над хищными низкобортными телами пиратских галер. Прищурив глаза, она даже разглядела крошечные черные стяги на мачтах.
На палубах нескольких вражеских суден замерцали зеркала — они передавали сигналы кому-то на берег.
Амазонка повернула обратно, испытывая нелепое и недостойное истинного воина желание пырнуть кого-нибудь мечом, которого при ней не было.

В номере она упала на койку, не снимая сапог, и смотрела в потолок, пока не пришлось встать и успокоить разревевшуюся сестру, твердившую, что они чем-то прогневили ее Бога и всенепременно погибнут.
Только она уняла хнычущую Орланду, как в дверь постучали.
Взяв кинжал (вдруг это очухавшийся Пульхерий пришел разбираться), она отворила.
За порогом стояли двое стражников.
— Белинда, сераписская амазонка, тут проживает?
Отрицать смыла не имело, и она покорно побрела за ними. Что ж ей, побоище устраивать, что ли? Может, обойдется.
Брести, впрочем, было недолго.
Они добрались до какого-то трактира, вокруг которого стояло оцепление, а внутри него бродили напуганные притихшие бабы — человек двести.
«Не иначе, ищут кого-то», — подумала Орландина.
Но надпись на куске холста над трактиром буквально убила ее.
«Женская когорта Тартесского царского ополчения».
И вместе с облегчением испытала откровенную злобу на жизнь. Похоже, ее ждут неприятные сюрпризы.
Высокий худой человек с седой бородой и хмурым лицом внимательно ее оглядел.
— Ты, что ли, будешь амазонка сераписская?
— Да, я, — буркнула Орландина. — Только вот я… в отпуске и на ратную службу наниматься вроде не собиралась.
— Ты работу искала, так? — пожал плечами начальник городского ополчения. — Искала. Чем тебе не работа?
— Но я даже не жительница Тартесса и вообще не подданная этого вашего князя, — попыталась возразить воительница.
— Царя, — поправил он. — Запомни, титул наследственного правителя Тартесса — царь. А начет того, чья ты подданная, так это никого не волнует, — отрезал седой. — У нас тут война, как ты, может, заметила, и на счету каждый, кто знает, с какого конца держать копье. С Империей у Тартесса военный союз. Так что считай себя мобилизованной в союзническое войско. Впрочем, можешь попробовать сбежать. Те, кто торчит за стенами, уже успели соскучиться по женам. Знаешь, что бывает во время смуты и мятежа с молоденькими хорошенькими девушками? Впрочем, где тебе…
— Знаю, — с обидой прошипела Орландина. — В Сиракузах побывала как-никак, не совсем сопливая.
Он с сомнением посмотрел на нее.
— Молодая ты больно для Сиракуз. А, ладно… — махнул рукой. — Тогда тем более понимать должна. Теперь, поскольку из всех наших баб ты единственная, кто знакома с нормальной солдатской службой, я назначаю тебя своим помощником.
— Ух ты! — Впервые Орландина подумала, что дело не так уж плохо. — Это чего же, я буду сотником, так, что ли? Центурионом? А жалованье тоже соответствующее?
— Сотником ты не будешь, — грубо фыркнул, как отрезал, он. — Еще чего не хватало! Под  сотником — еще куда ни шло. Тут тебе не Серапис и не твой легион, слава богам. Будешь опционом, и скажи за это спасибо. А жалование тебе будет двойное. За должность — тридцать дисм, то есть круглым счетом два солида в месяц.
— Сколько-сколько?! — вытянулось лицо амазонки. — Да за такие деньги не то что солдата, и козу-то толком не прокормишь…
Тут, конечно, она малость преувеличила. Козу и даже небольшое стадо можно было прокормить.
Ее обычное жалованье в Сераписе составляло двадцать пять денариев в месяц — ровно один золотой. Но ведь это в мирное время. Здесь же другая ситуация. Война. А на войне и платить полагалось больше. Только за помянутый сицилийский поход она получила аж восемьдесят денариев серебром! Целых три ауреуса!
Хотя если прикинуть, то выходит не так уж и плохо. Тартесский золотой солид в полтора раза тяжелее имперского ауреуса. Прилично.
— Сколько положено, столько и будет! — вновь отрезал хилиарх. — У нас забранный на службу в войско вообще зарабатывает десять дисм. Кстати, жалованье первый раз получают на третий месяц службы. А до этого еще надо дожить. Хе-хе! Но ты, как-никак, мой помощник. Поэтому радуйся…
На стол выкатились два больших и массивных золотых кружка.
Он улыбнулся, и белые зубы сверкнули из полуседой бороды.

Глава 13. ОСАДА

В одном из казематов Тартесской крепости сидели в кружок вокруг котелка со скудной снедью несколько женщин.
Дряхлая старуха с длинными жилистыми руками и глазами пронзительно черными, несмотря на годы. Деметра, кашевар второй центурии, орудующая копьем и мечом не хуже, чем поварешкой (где только научилась?). Аспасия и Гестия — две крепкие некрасивые девицы, похожие как сестры, но даже не родственницы. Акробатки из бродячего цирка, коих взяли в воинство исключительно за силу и ловкость (перед тем как призвать на службу, их вытащили из постелей местных стражей порядка).
Лекка — молодая крестьянка из какого-то окрестного села, крупная и сильная, застигнутая мятежом, когда везла в Тартесс вино. Хилиарх Лепреон увидел, как она без посторонней помощи снимает с телеги здоровенные амфоры, и это решило ее судьбу.
И наконец, старшая над этими бедолагами, да и над всеми пятью сотнями женщин защитниц Тартесса. Зауряд-опцион Белинда Ора. То есть Орландина. Вот уже почти месяц прошел, а и в самом деле кажется, что год. Не зря же при подсчете выслуги лет месяц в осаде засчитывается за десять.
Наверное, в кошмарных снах ей будет сниться тот день, когда, выстроив первую сотню на плацу, она с тоской оглядела неровную шеренгу. За такое построение в ее родном легионе, не говоря уже об имперских легионах, горе-вояк самое меньшее заставили бы строиться и расходиться раз двадцать. Если бы вообще не выпороли розгами. Но сейчас на носу была война, и этих, с позволения сказать, солдат  нужно было учить вещам куда более нужным.
В их задачу входила защита стен и баррикад, обслуживание метательных машин и котлов со смолой и, если дойдет до худшего, уличные бои.
В отряд отобрали самых крепких и боевитых горожанок, но при этом лишь трое имели какое-то представление о том, что такое война и воинская служба, и хотя бы держали в руках оружие.
Первая — крепкая сорокалетняя степнячка откуда-то из-за Гирканского моря, привезенная сюда двадцать с лишним лет назад артанийскими работорговцами и выигранная у одного из них в кости здешним матросом. К сегодняшнему дню она была почтенной матроной, женой оного матроса, ставшего капитаном, матерью пятерых детей.
Вторая — личность замечательная в своем роде. Карина Армая, глава местного цеха мясников. Здоровенная, грузная, с грубым красным лицом (так и тянет сказать мордой). Точь-в-точь злая великанша из сказки. Вопреки грозному облику, она тем не менее была женщиной доброй и спокойной. И больше, чем предстоящий не сегодня-завтра штурм, Карину огорчало то, что ее оторвали от детей и любимого мужа. Ей как умеющей обращаться с рубящими предметами  доверили две сотни самых крепких дамочек, которым роздали мечи и секиры. Хотя она все отнекивалась и со смехом говорила, что истинное мастерство мясника не в том, чтобы с одного удара рубить туши пополам, а чтобы из туши в тысячу фунтов нарубить хотя бы тысячу сто.
И третья — разбитная и неунывающая бывшая маркитантка Мириам, родом из Иерусалима, ныне содержательница таверны.
Было еще несколько дюжин девиц со злым исподлобья взглядом и презрительной ухмылкой, словно приклеенной к губам. На пальцах блестели дутые перстни и браслеты из позолоченного серебра, а с губ слетали малопонятные словечки, похожие, впрочем, на те, что Орландина слышала дома от обитателей Нахаловки и Восточного предместья. Когда женская когорта получала оружие, они, не раздумывая, выбрали длинные ножи и демонстративно привесили их к поясу.
Несомненно, это были коллеги сераписских «Ночных кошек».
В нескольких отрядах, где они оказались в большинстве, быстро установился жесткий порядок, ничем не отличающийся от того, что царит в бандитских шайках, а кое-кто из «соколих» (так они себя называли) даже обзавелись смазливыми адъютантшами.
Будь у Орландины побольше времени, и вообще будь обстоятельства иными, прознатчица обязательно бы обломала им рога, но сейчас было не до того.
Она коротко переговорила с Кайлой — кем-то вроде атамана лихих девок, — и та пообещала, что не допустит беспредела среди своих и постарается вышколить оказавшихся в ее подчинении баб так, чтобы они хоть немного стали похожи на воинов.
Потянулись дни, заполненные муштрой.
Раскидав немногочисленных хоть что-то умеющих по подразделениям и сунув туда же хромых увечных ветеранов в качестве инструкторов, хилиарх Лепреон все дальнейшее свалил на Орландину.
Степнячка возглавила сотню арбалетчиц. Карина вместе с маркитанткой натаскивали пикинерш. При мысли об этих бедолагах у Орландины сжималось сердце. Дойди дело до настоящих боев — и они почитай все полягут.
А Орландина пыталась организовывать весь этот разношерстный сброд. Получалось у нее не очень. Спать она ложилась только глубокой ночью и вставала с гудящей головой. Дел было невпроворот.
Хорошо хоть, что ее воинству не приходилось обороняться от мужиков. Чтобы не давать лишнего повода к недовольству наспех собранной армии, стратег Алфей мобилизовал чуть ли не половину городских проституток, определив их в приданные каждой когорте солдатские походные бордели.
Тем не менее дней через десять врученное ей воинство стало хоть как-то походить на вооруженную силу.
Конечно, трех недель и даже трех месяцев не хватит, чтобы сделать из этой толпы бойцов, способных стоять против равного по числу врага в чистом поле. Но вот на стенах и улицах от них еще может быть какой-то толк.
Впрочем, похоже, у местного правителя выбора и в самом деле не было. Из-за нехватки людей в строй поставили не только многих юношей четырнадцати-пятнадцати лет, но и самых крепких тринадцатилетних мальчишек. Даже маленькие дети были собраны в отряды, чтобы было кому подносить дрова к котлам и собирать упавшие в город стрелы и снаряды катапульт.
Да, удружил ей этот самый Аргантоний.
Вот надо же, имя это еще месяц назад ей ничего не говорило. А теперь, выходит, этот хлыщ, вдруг заявивший о своих правах на трон, определяет ее судьбу. Вот, к примеру, возьмет Тартесс и прикажет ее повесить. Или в рабство продать.
Кстати говоря, обширная Тартесская провинция вовсе не горела желанием защищать своего как будто законного правителя.
В первые же дни осады регентский совет разослал с почтовыми голубями и тайными посланцами письма в другие города — с призывом-приказом: собирать ополчение и идти снимать осаду.
Головы троих посланцев были следующим вечером выстрелены из катапульты за городскую стену. Но кто-то добрался, да и не всех голубей подстрелили лучники смутьянов.
Но когда стали приходить известия из других частей этой древней земли, в столице распространилось глубокое уныние.
Горцы-иберы сообщили, что им все равно, кому платить подати, тем более что они все равно их давным-давно не платят и платить не собираются. А чужаки, чьи предки приплыли сюда, потому что собственная их родина были уничтожена богами, пусть сами разбираются со своими проблемами.
Богатая долина Тага ответила, что рады бы помочь, но они все больше мирные земледельцы и вряд ли смогут что-то сделать с бунтовщиками, но обещают молиться за успех законного государя (имени которого в письме мудро названо не было). Малака, второй по величине город тартесской земли, вообще воспользовалась случаем и подала августу прошение об отделении от царства потомков атлантов и даровании статуса вольного города в составе Империи. (Они это делали при каждом удобном случае.)
Местного царя. Кара XXX, за которого в случае чего ей суждено сложить голову, она видела лишь один раз, на параде, где удостоилась чести не шагать в рядах разномастного воинства, а стоять у трибуны, вместе с офицерами. (Здесь она к своему удивлению встретила и пана Будрю, которому так и не удалось улизнуть из города, но таки посчастливилось записаться в гвардейцы.)
Правитель был довольно красивым, хотя и хрупким белокурым мальчиком лет двенадцати-тринадцати.
Он смущался, нервно теребя пальцами край затканной золотом мантии.
— Ну и ну, — вздохнула тогда Орландина. — Плохи наши дела. Разве ж это правитель? Он, небось, недавно еще на горшок ходил.
— А ты помолчи! — достаточно зло прошипел Лепреон. — Будут тут еще всякие чумички язык распускать. Розог отведать не терпится? Сама тоже выискалась — царица Ипполита такая-сякая! — И добавил: — Знаю, что надо бы постарше да поумней, только вот другого правителя у нас не имеется.
Орландина не обиделась. К Лепреону она испытывала невольную симпатию, хотя именно он упек ее на службу. Наверное, потому, что он напоминал ее товарищей по, вероятно, уже навсегда оставленному легиону вольных воинов.
Был он выходцем из Троецарствия. Да не откуда-нибудь из Куявии или хоть из Артании, а из Саклавии — самой дикой и отсталой земли народов словенского языка.
Да не из Ильменска, к примеру, — там хоть люди знают про водопровод и книги, а из какого-то племени, что живет у Скифских гор. И был он там патрицием или кем-то вроде — это было единственное, что о нем знали.
Настоящее его имя было, конечно, другим, но он его не называл, всячески подчеркивая, что давно и прочно стал гражданином Империи.
А когда однажды Орландина вставила в разговор пару словенских словечек, которые знала (в Сераписском легионе поневоле познакомишься с разными языками), Лепреон сухо предложил говорить на латыни или на койне.
И вполголоса произнес фразу, очень похожую на ту, что сказала Светлана, когда по возвращении в гостиницу обнаружила, что из роскошного пятикомнатного номера, запирающегося на три замка, пропало ее любимое рубиновое ожерелье.
В Тартессе он поселился уже лет двадцать назад, заведовал охраной караванов, что водили здешние купцы в земли мавров, и стал здесь уважаемым человеком. Насколько чужак может тут прижиться и стать уважаемым.
Кстати, как он глухо обмолвился, именно из-за происхождения регентский совет и вручил ему командование ополчением. Ибо неизвестно, как все повернется, и случись бунтовщикам победить — кому охота отвечать за сопротивление воле истинного  государя?
Да, Кару не позавидуешь. Впрочем, обычная история: юный царь-сирота и его взрослый и хитрый дядя. Сколько раз так было — и у соседей, да и в самой Империи.
Как она успела узнать, родители Кара, царица Олайя и князь-консорт Истолатий умерли семь лет назад от гнилой горячки (что занятно, тогда от нее умерло всего человек двести).
Чего тогда Аргантоний ждал все эти годы? Или дожидался, пока император окончательно впадет в маразм?

Осада затягивалась.
Уже третью неделю как смутьяны обложили город с суши, а из гавани можно было разглядеть расползшиеся вдоль горизонта паруса пиратской эскадры. Надежды первых дней, что, не сумев взять Тартесс с налету, враги сами начнут разбегаться, не сбылись и теперь казались смешными даже воительнице. Тщетны оказались надежды и на вмешательство метрополии.
Дело в том, что по договору с Римом еще времен Суллы Великого Тартесс имел право самостоятельно определять, кому быть царем.
Чем Аргантоний не преминул воспользоваться, отправив в столицу верноподданническое послание, где заверял августа в своей преданности, что лишь хочет получить то, что ему принадлежит по праву, и выступает не против власти императора, а против негодных приближенных племянника, незаконно, возведших его на трон.
Узнав об этом, в регентском совете крепко приуныли.
Мятежники тем временем по-хозяйски расположились в предместьях древнего Тартесса.
Нарыв валов и люнетов, огородившись рвами, они засели на виду у горожан, всем своим видом давая понять, что не уйдут, пока город сам не откроет ворота.
На третий день на валах появились диковинные метательные машины — скорострельные «скорпионы».
Здоровенные арбалеты, где хитрая механика при помощи натянутой на шестерни цепи одновременно взводила дугу и вытаскивала из магазина заряды. И приводилась в движение эта штука шестью здоровыми лбами, стоявшими с боков и вертевшими рукояти лебедки.
В легионе был один такой, но наемники не очень доверяли подобным хитростям, тем более стоили они дорого. А вот нашлись деньги и на это.
Со скоростью шесть залпов в минуту эти чудо-машины принялись обрабатывать городские стены. А в каждом залпе, между прочим, по десять коротких острых стрел, бьющих на семь сотен шагов, и от которых даже полный воинский доспех спасет не всегда!
Прежде чем горожане спохватились и, лихорадочно работая, сколотили щиты для бойниц, человек двести убитых и раненых унесли со стен.
Потом обстрел ослаб, зато бунтовщики принялись на виду у всех сколачивать осадную башню.
Работали они с ленцой, ни шатко ни валко. Из чего воительница поняла, что штурма не будет. Впрочем, не она одна это поняла.
Хотя военачальники хоть с одной, хоть с другой стороны умом не блещут, но понимают, что штурм — это игра в чет-нечет, где ставка — твоя голова. При неудаче войско претендента разбежится кто куда, а известно, что из трех штурмов только один бывает успешным.
Кроме того, у этого Аргантония было немного опытных воинов.
Впрочем, и в городе их было мало.
Ветераны-отставники из легионов, кто еще был достаточно крепок, наемники (к счастью, ни одного соратника Орландина не встретила), дружины нескольких саксонских танов, застрявших тут по дороге ко двору в Александрию.
Всякие сорвиголовы, которые обычно скапливаются в любом портовом городе.
Да еще команда норманнского купца — три десятка могучих парней семифутового роста.
Они в самом начале решили, что местные проблемы их не касаются, и попытались проскочить сквозь пиратское оцепление. Им это почти удалось, и удалось даже отбить абордаж, когда их догнала тартана под черным флагом. Но, отваливая, корсары запустили в трюм кнорра кувшин с «диким огнем», и до гавани северянам пришлось добираться на шлюпках. Двое суток они пили беспрерывно, разнося кабак и с руганью и божбой поминая погибшую лохань (для норманна корабль — почти живое существо).
А на третьи сутки в полном составе вступили в городское ополчение, причем их капитан, рыжий Сигурд, пообещал поймать Аргантония и накормить его же дерьмом, предварительно завязав узлом его козлиную бороду (смертельное оскорбление у викингов).

Она вновь посмотрела в сторону моря, на обвисшие паруса морских разбойников.
Да откуда же столько денег у этого самого Аргантония? Вроде не богач, так, сын двоюродного Дяди брата отца нынешнего царя, безвылазно просидел в имении полжизни, и вот на тебе! Какая муха его укусила?
А страдать из-за него должны они с сестрой.
Чем больше Орландина размышляла над всеми этими событиями, тем все более странными и подозрительными они ей казались.
Конечно, в Империи бунты не такая уж редкость — раз в пять — десять лет обязательно какой-нибудь город или даже целая провинция поднимутся и устроят очередное непотребство.
Но в том-то и дело, что Тартесса это не касалось. Бунтов тут не помнят не то что старожилы, но ничего такого не упомянуто ни в городских хрониках, ни даже в преданиях.
Споры о престолонаследии если возникали, то решались, как положено по древним законам, дошедшим со времен Атлана. Либо по священному жребию в храме Посейдона, либо там же — в священном поединке на бронзовых мечах.
А народ тут всегда жил неплохо и зажиточно.
Да и вообще, чего бунтовать? Неужели простым людям не все равно, как будут звать того, кто ими правит? Так ведь восставали, уж никто не помнит сколько раз. Резали друг друга, гибли от голода и мечей легионеров и наемников, а потом уцелевшие гордились тем, как храбро дрались… непонятно из-за чего.
Вот теперь и тут то же самое.
Единственное доброе дело — осаждающие выпустили из города всех артистов и певцов. Посейдоновы состязания были священными даже для них.
Так что хоть ее мимолетный знакомый Стир в безопасности.
Правда, осаждающие предупредили, что тому, кто попытается вывезти кого-то из горожан, придется плохо.
И выполнили свое обещание.
Один из рапсодов, родом фракиец, соблазнился золотом и спрятал в сундуке богатейшего торговца мехами в Тартессе — Иоанна Кантакузина.
Тщетная предосторожность — багаж актеров обнюхивали натасканные на людей псы.
С беднягой расправились прямо напротив городских ворот, в полете стрелы.
Он на коленях умолял о пощаде, просил оставить ему жизнь, но над ним сначала вдоволь поглумились, а затем, узнав, что он христианин, прибили к кресту, говоря при этом, что оказывают ему услугу: он-де прямиком попадет в свой рай.
Рядом на виселице был повешен и певец.
Все это произошло у Орландины на глазах — как раз тогда она натаскивала на отражение штурма первую сотню своих солдат.
Крики умирающего мучительной смертью купца слышались много часов…
Почему-то эта смерть застряла у прознатчицы в памяти.
Она несколько дней потом вспоминала случай, когда в предместьях Сиракуз ребята из тысячи «Серых волков» поймали спрятавшегося в бочке знаменитого работорговца и как он точно так же умолял не убивать его, пока довольно хохочущие наемники вытесывали кол из поваленного оливкового дерева.
И ей тогда казалось очень смешно, что этот важный толстяк унижается и плачет.
Она, правда, одергивала себя, говоря, что есть разница между меховщиком и работорговцем.
Продавцов живого товара все презирают и сторонятся. А воины особенно, ибо возможность угодить на продажу в цепях у них едва ли не самая большая.
А с этим мятежом все ж определенно неладно. Вот старшие офицеры и городские чины тоже недоумевали и иногда вскользь говорили, что дело тут нечисто, и прогневали они, видать, кого-то из богов или демонов.
Встав, она замоталась в мантилью (осень все-таки, сыровато, и ветры несут с моря промозглый холодок) и продолжила обход стен.
За ней было увязалась Лекка, но Орландина жестом приказала ей остаться.

Цокая отменными бронзовыми подковами, она спустилась по винтовой лестнице.
Сапоги были что надо — зубровой кожи, на тюленьей подошве, подбитые медью, легкие и непромокаемые. Орландина получила их вместе с мантильей на второй день службы, когда ее воинству прислали две телеги всякого добра, реквизированного у купцов, замешанных в заговоре.
С паршивой овцы хоть шерсти клок, как любила говорить матушка Сэйра (вот уж кто был бы здесь на месте!).
Путь ее лежал к пятой башне, она же Башня Ласточки. Именно ее поручили охранять женской когорте, придав в помощь некоторое количество мужчин.
Уже издалека девушка расслышала громкие разговоры и смех — ее мартышки  весело проводили время.
Пятеро девиц во главе с Лавинией Щербатой (из соратниц Кайлы) вместе с тремя стражниками грелись возле жаровни. На расстеленной на камне тряпице лежали яйца и рыба с черствым хлебом, но чутье подсказывало Орландине, что совсем недавно тут была бутылочка чего-то покрепче.
При ее появлении все поднялись. Уж уважать она себя заставила с самого начала. Тут чуть дай слабину, и никто командира не будет слушаться. А без послушания никакого войска нет и быть не может. В первые дни она даже носила с собой плеть, при первых же признаках неповиновения демонстративно похлопывая ею себя по голенищу. Подействовало. И хотя две трети ее мартышек были старше амазонки, но подчинялись ей беспрекословно.
До конца ее дежурства оставалось совсем немного.
Навестить сестру? Так она сейчас день-деньской возится с ранеными и больными в госпитале при храме Анубиса-угодника (вроде местные христиане забыли на время свои разногласия).
Или потолковать с паном Будрей?
Нет, неохота. Он до сих пор ходит злой как черт (как сказала бы сестра), даром что исполнилась его мечта попасть в гвардию. Особенно же лех недоволен, что всего лишь рядовой солдат, в то время как, по его словам, у себя дома в Большом Дупле он выводил в поле против зловредного пана Мудри дружину в сто человек.
Честно говоря, она сильно сомневалась в наличии такой дружины да и самого поместья Большое Дупло.
Впрочем, проблема, что делать, решилась сама собой.
У выхода из башни ее встретил посыльный от хилиарха и передал приказ явиться на очередное совещание. Как она подозревала, поскольку делать было нечего, офицеры так часто собирались на военный совет ради того, чтобы хоть как-то отвлечься от мрачных мыслей, а заодно пообщаться и попить винца. Тем более что почти все были не военными, а вчерашними лавочниками и купцами, если когда-то и служившими, то уже благополучно забывшими про те времена.
Честно говоря, она не понимала, зачем Лепреон таскает ее на эти военные (ха!) советы. Сказать ничего умного там не могли по определению, а ей слова не давали. Разве что старый хрыч хотел, чтобы ее считали его любовницей? Вот, мол, седой, а еще туда же? Хоть вроде на него и не похоже…
Такие слухи среди ее подчиненных ходили, но Орландине было плевать: жить в Тартессе она не собиралась.
На этом военном совете обсуждался пиратский вопрос. Точнее, что делать с обложившими с моря город морскими разбойниками?
Тартесс по-прежнему был намертво закупорен со стороны моря.
Три с чем-то десятка пиратских судов, ровным счетом шесть «стай», не считая мелочи. Тут собрались едва ли не все корсары окрестных вод — от Туниса до Танжера. От Папаши Харона с его семью судами до отчаянного наглеца Мавра Лысого Черепа с его крошечным суденышком и двумя дюжинами команды.
Два сторожевых суденышка тартесского таможенного поста и не думали даже высовываться из гавани.
Кислые рожи городских воевод нагоняли на нее тоску. Она буквально слышала, как в их головах щелкают костяшки счет, определяя убытки и упущенную выгоду. Девушка посочувствовала Лепреону. Да и юному царю Кару тоже.
Если б в ее подчинении состояли такие офицерики, то она сразу бы капитулировала. Или приказала отрубить им всем головы и заменила новыми людьми. Да где только их взять, новых? Конечно, доля наемника — воевать на чужой войне. Но никогда она не думала, что придется воевать на такой дерьмовой войне. Да еще за такие дерьмовые деньги.
Между тем вчерашние лавочники и менялы, напялившие бляхи центурионов и трибунов, вяло переругивались.
Предложение создать боевую эскадру из самых быстроходных «купцов» и прорвать блокаду было почти единодушно отвергнуто.
Да и ясное дело — поставь на эти коробки хоть катапульты, хоть баллисты, все равно те были обречены.
Единственное, до чего додумались отцы города и его защитники, это попросить помощи у регулярного имперского флота.
Дело почти безнадежное, учитывая, что в Срединном море никаких кораблей, кроме сторожевых, давно не держали за полной ненадобностью.
От кого обороняться, ведь все его побережье приадлежит Империи.
Один из двух имеющихся флотов, Александрийский, подчинявшийся лично августу, вел вялотекущую войну с арабскими и эфиопскими кораблями в Красном море.
Оставался Британский, базирующийся в устье Темзы и гонявший норманнов.
Но пока дойдет слезное послание до начальствующего над ним Артория, пока тот раскачается, пока корабли пересекут Бискайское и Иберийское море, обогнут Британию, пройдут через Мелькартовы Столпы…
Пожалуй, и война эта дерьмовая успеет закончиться. И Орландина даже могла сказать, чьей победой.
После завершения сборища, постановившего отправить послов к Арторию, ее мысли подтвердились, что называется, на самом высоком уровне.
— А дело вообще идет к концу, — тяжело вздохнул Лепреон.
— То есть? — заинтересовалась Орландина. —Что, с Аргантонием договорятся?
— Аргантонию сдадутся, — бросил он. — Еще пара недель, и об этом начнут орать на площадях. А уж если в Тартессе о чем-то начинают орать… Конечно, будь у нас хотя бы половина нормального легиона, мы бы вышибли мозги из десятка обделавшихся от страха купчишек, вздернули пару дюжин крикунов, и все было бы отлично. Но у меня ополчение, и все этим сказано.
— Это с чего же? Вроде ведь должны защищать свой город…
— Ты кем была? — осведомился хилиарх. — Ну в своем легионе?
— Старшим солдатом, — призналась нехотя Орландина.
— Оно и видно. Понимаешь, в Тартессе не так, как в Сераписе. Тут все друг другу родня. И все эти драки, и даже эта война — так, скандал в одном семействе. Одним словом, когда у людей слегка подведет животы от голода, а купцы начнут нести убытки всерьез, то они просто соберут депутацию, явятся к Алфею и Кару и нижайше попросят сдать город. Точнее, решить дело священным поединком. Ты ж видела, что у нас за царь. Аргантоний его даже убивать не будет. Меч выбьет, и все дела. Так что скоро твоя служба кончится. Ну а мне придется на старости лет убираться из Тартесса.
— Если тут все друг к другу так по-родственному относятся, то какого тогда рожна Аргантоний вообще полез в драку? — недоумевала девушка. Голова наливалась тяжестью, глаза мало-помалу слипались, но показывать свою слабость перед старшим по званию ей не хотелось.
— Да кто ж скажет? Тут коренные горожане в сотне поколений, и те разобраться не могут. Правда, был такой слушок, что Аргантоний не просто так все это затеял. Друзья у него есть. Большие люди, скажу тебе. И они-то его и подбили на бунт.
— Это при дворе, что ли? — понизила она голос.
— Не то чтобы при дворе… Поближе. Но по нынешним временам не слабее Птолемея нашего, да продлит Посейдон его дни.
— Кто ж это? — Орландина вдруг почувствовала тяжелый комок в подвздошье, почувствовала, как пропадает куда-то сонная одурь.
И, уже зная, каким будет ответ, все же спросила, надеясь обмануть то ли себя, то ли судьбу:
— Не этот, как его, Ланселат?
— Почти угадала. Арторий, префект Британии.
К счастью, хилиарх отвлекся, заговорив с кем-то, иначе бы определенно отметил выражение лица своей подчиненной при упоминании этого имени.
Орландина мерно вышагивала по цитадели, ругаясь про себя последними словами.
Да, вот что значит — судьба. Бежали-бежали, а выходит что? Сидят они смирно, как мыши в мышеловке, и ждут, когда кот пожалует? Разве что приправы к ним не подали!
Только теперь она поняла, как тщетны и смешны все ее первоначальные намерения — отсидеться в Тартессе и выждать в надежде, что что-то изменится к лучшему.
Ну, допустим, Арторий про них забыл. (Если вообще знал; кто он и кто они?) Но ведь, разбирая здешние дела, он узнает о ее существовании. Пусть даже не прикажет схватить ее немедленно, но как минимум прикажет узнать, что это за девица-амазонка из Сераписа. Просто на всякий случай.
Ладно, допустим, они с сестрой сбегут… Успеют сбежать. Так ведь определенно кто-то сболтнет: мол, была такая вот воительница с сестрой-близняшкой да утекли куда-то ни с того ни с сего.
И что? Вот тогда он точно пустит по следу своих ищеек.
Что им делать? Бегать с места на место, таясь по деревням и глухим закоулкам? Наниматься на поденщину, чесать шерсть или убирать виноград? Вон, Орланда говорила, что неплохо прясть научилась в своем монастыре и вышивать…
Уехать в другую страну? Куда? В Персию, где женщина ценится несколько выше коровы? В Африку, где до сих пор на рынках продается человечина (говорят, мясо белых особенно любят тамошние вожди).
К норманнам или в Троецарствие? В Саклавии чужаков любят не больше, чем крокодил — антилопу. В Куявии христиан западного обряда терпеть не могут, обзывая их еретиками. Сестре точно не миновать тюрьмы, а то и чего похуже. Там и своих соплеменников, молящихся старым богам, не очень-то привечают. Разве что в Артанию — говорят, там в глуши есть места, где женщины верховодят в семьях, но мало ли что рассказывают о странах варваров?
Остается лишь одно — уплыть за Океан, в Заморские королевства. Не к ацтекам, конечно, которые до сих пор кормят богов людскими сердцами. Есть там и государства, созданные ушедшими из Европы норманнами, эйрами, ну, и прочими разными. Есть там и вольные торговые города на южных островах, и целые страны.
Две взрослые девицы как-никак, с головами, с руками, не уродины, да еще с какими-никакими деньгами, не пропадут. А мужчин там больше, чем женщин (опять же. по слухам), так что и с этой стороны проблем не будет.
Но это значит никогда больше не увидеть родных мест, забыть о мечте найти родных.
Она ощутила себя рыбой, попавшей в сети. Сети зла  …

Словно кто-то толкнул Орландину под руку, и девушка вернулась от невеселых мыслей в реальный мир.
Амазонка огляделась.
Она забрела в один из самых дальних закоулков Старой Крепости, воздвигнутой всего через какую-то тысячу лет после того, как Атлан благополучно затонул.
Девушка спускалась по лестнице, невольно поражаясь. Стены Старой Крепости были сложены из крепчайшего базальта, но в середине ступенек виднелись две канавки в палец глубиной, протертые за века подошвами ходивших тут людей.
Остановившись в глухом дворике, она вдруг замерла, тревожно напрягшись.
«А собственно, чего меня сюда понесло?»
И в самом деле, шла ведь совсем в другую сторону, к казармам… И словно в ответ на немой вопрос где-то за гранью слуха прозвучал тихий, но отчетливый смешок. Нехороший смешок. И прозвучал как-то странно — далеко, а словно бы рядом.
Инстинкты оказались быстрее разума: отскочив в сторону и вжавшись спиной в холодную стену, наемница выхватила меч.
Смешок повторился — еще более злой и явственный.
«Заманили!!»
— Хи-хи-хи! — прозвучало совсем рядом.
— Кто здесь?! А ну, выходи!! — выкрикнула она, чиркнув перед собой клинком замысловатый зигзаг.
Орландина напряженно оглядывалась. Ситуация была явно абсурдной. В этом глухом дворе-колодце прятаться было негде, но тем не менее тут явно кто-то был.
Промелькнула мысль — изо всех сил рвануть по лестнице вверх. Но тут же одернула себя: от нее этого-то и ждут.
Нервно тряхнула левой рукой, некстати зачесавшейся. Да так и обмерла. Палец под кольцом Смоллы так и зудел, словно покусанный стаей комаров.
И стоило ей об этом подумать, как шагах в пяти возникло колеблющееся марево, из которого возник… Возникло… Возникла…
Орландина о таких созданиях никогда и не слышала — ни в детских сказках, ни в байках, которые травят солдаты за кружкой вина поздним вечером.
Да и сестра ее тоже была бы поставлена в тупик, ибо ни в сочинениях церковных демонологов, ни в языческих бестиариях ничего подобного не значилось.
Ни на их общих знакомых файри-гоблинов, ни на сатира-лешего, о котором ей рассказывала Орланда, ни на чертей с бесами, как их рисовали в христианских книгах, это  было не похоже.
Клыкастое человекоподобное существо со злыми красными глазами, около двух или трех локтей высотой, покрытое серым грубым мехом, с волчьими ушами и длинными клыками. Там, где не было меха, находилась грубая чешуйчатая кожа, как у крокодила или ящера.
Если говорить об общем впечатлении, то существо было помесью гигантской летучей мыши со старой ведьмой.
Единственное, что это напомнило Орландине, так это картинку из какой-то книги, изображавшую гаргулий, коими был украшен храм Кибелы-Астарты-Дианы в Лютеции.

Нельзя сказать, что она испугалась.
В сущности, было бы странно так уж бояться нечисти, зная, что она есть, была всегда и всегда боялась людей.
Куда больше Орландина испугалась бы, скажем, появись тут заморский серый медведь — «грызли» или лев. Или пара аллеманских панцирников в полном вооружении.
— Кто ты такой и какого Анубиса тебе от меня надо?! — как можно более нагло осведомилась амазонка.
Оно  не ответило, лишь вновь нечленораздельно захихикало, но плотоядный оскал навел девушку на нехорошие мысли.
«Ах так, значитца? Ну не взыщи, урод…»
И кинулась вперед, прямо на тварь, размахивая палашом.
Удар пошел сверху вниз наискось — простой синистр из кварты.
Да только вот на второй трети траектории она резко остановила движение, одновременно меняя центр тяжести и кидая тело вперед и вниз, — «прыгающий лосось», столь любимый норманнами.
И образина, уже приготовившаяся пропустить жертву мимо себя слева и впиться клыками и когтями в незащищенный бок, оказалась наколота на острие палаша. Вскрикнув, почти как человек, она упала на спину. Серая шерсть на ребрах потемнела.
Орландина, уйдя в перекат, вновь вскочила на ноги и, подлетев к пытающемуся встать страшилищу, приготовилась отчекрыжить уродливую башку.
«Если продать на чучело, сколько выйдет?» — промелькнула мысль.
Явно не испытывая радости от перспективы стать чучелом, нечистик взмахнул рукой-лапой, что-то бросая в лицо Орландине.
Вернее, пытаясь бросить.
Наемница, пригнувшись, изменила направление удара, и не закончившая движение мохнатая длань, окутавшись на краткий миг серебристой тенью, упала на старый камень. Из отрубленной культи хлынула зеленая кровь.
Существо забилось в судорогах, запищало, как забиваемая мышь (размером этак с кошку), пытаясь другой рукой зажать рану.
— Ну, все… — торжествующе изрекла Орландина и, перехватив эфес двумя руками, завела палаш за спину, чтобы теперь уж наверняка располовинить непонятного урода.
— Нет-нет-нет-нет!!! — вдруг зазвенел у нее в голове плачущий женский (!) голосок. — Не убивай, Дочь Старинных Хозяев!! Я не хотеть тебе зла!! Я шутить!!! Прости, не надо убивать!!
— Это ты, что ли?! — спросила она вслух.
— Я, так есть, — вновь мысленно сообщила ей гаргулья и утвердительно закивала.
— Врешь ты все, — насупилась девушка. — Ты меня сожрать хотела! Стало быть, прощайся с жизнью. Ты любишь убивать, я тоже люблю, — резюмировала она, слегка погрешив против истины.
— Нет, не убить, только немножко крови… — захныкала гаргулья, и по ее морде (или все-таки лицу?) потекли самые настоящие слезы. — Мы не берем жизни людей, нам это заповедали Владыки еще давно-давно. Отпусти меня, я дать за себя выкуп, большой выкуп. Моя смерть без толк для тебя: мое мясо невкусный есть для людей, — зачастила она. — Я принесу тебе лучший мясо во весь город, лучшее вино из царские подвалы, принесу золото прежних людей из старых подземелий…
Зеленая лужа под страшилкой тем временем увеличивалась.
— Отпусти мою глупую внучку, Отмеченная Великой Госпожой-Кошкой, — прозвучал другой голос. — Она уже наказана за нарушение запрета.
Повернувшись, Орландина увидела у дальней стены (святой Симаргл, да откуда они явились?!) полдюжины гаргулий, среди которых взгляд безошибочно выделил говорившую — самую маленькую, тщедушную и всю какую-то белесую (амазонка не сразу догадалась, что это седина).
Повинуясь все тому же инстинкту (нечуткий воин, как правило, долго не живет), Орландина изо всех сил сжала правую руку в кулак и протянула его в сторону пришлецов.
— Прошу, отпусти, — умоляюще произнесла старуха. — Кхатакаталькат виновата, ибо не почуяла Знак, но, может быть, ты согласишься ее пощадить в обмен на нашу службу. Я понимаю, той, у кого Знак Прежних, мы и так должны повиноваться. Но клянусь, мы сделаем для тебя все, что в наших силах… Нас и так мало осталось…
Будь здесь Орланда, ничего бы не помогло представителям старого поколения нечистой силы, чудом пережившей гибель своего острова и уход своих владык и почитателей. Ибо послушнице было хорошо известно, что «нечисть подлежит немедленному и обязательному уничтожению», и в идеале «демонический вопрос» должен быть решен окончательно и как можно скорее. (Впрочем, как знать, все ж ее учили еще и милосердию.)
Но Орландина была воином, и убивать безоружного, просящего пощады врага, было не в ее обычаях.
— Хорошо, — с опаской отошла она к стене, все еще держа меч на изготовку.
Прокачав в уме ситуацию, она сообразила, что, пожалуй, уродцы ей вреда причинить не смогут, иначе бы кинулись скопом и порвали — ведь родственницу спасают. Или не имеют права ее трогать?
— Я согласна принять вашу службу. — И выпалила, особо не задумываясь: — Когда вы понадобитесь, я вас призову в этом месте. И горе вам будет, если…
Она подумала, что надо бы связать их клятвой, но вот чем бы их заставить поклясться?
Старуха изумленно зажужжала вслух и передала Орландине мысленное сообщение.
— Но, госпожа, зачем тебе приходить сюда? Кольцо Азазеля дает тебе власть призвать нас, где бы ты ни была…
«Вот промахнулась!»
— Если я что-то говорю, значит, я имею на это причины! — не терпящим возражений тоном заявила девушка. — Или вы думаете, я тут просто так гуляю? — веско продолжила она.
Вот тут гаргульи, включая даже хнычущую Кхатакаталькат, явно испугались, как-то сгорбившись и припав к земле.
— О, госпожа, отмеченная властью… Неужели ты хочешь добраться до Темного Камня?! Но…зачем?
— Не ваше дело! — категорично отрезала она. — И вообще, вам бы лучше не произносить это название.
Орландину, что называется, несло.
— Неужели все так плохо? — печально осведомилась старуха, пока ее помощники поднимали постанывающую раненую товарку.
Они поколдовали над ее культей, и кровь остановилась. Тем временем выбравшийся откуда-то из пустоты странный зверь, похожий на крупного разноцветного дикобраза с мягкими иголками, принялся слизывать зеленую кровь с камня.
— Будто не знаешь. Небось, слыхала, что делается в Британии?
Старуха горестно всплеснула лапками и фыркнула себе под нос что-то похожее на «Проклятый чужак!». А затем, не переставая кланяться, скрылась в мареве, возникшем между двумя колоннами.
Следом за ней убежали другие гаргульи, унося Кхатакаталькат и уводя своего зверя, державшего в зубах отрубленную кисть.
Вот и все. Лишь зеленые капли на острие палаша и липкое тяжелое ощущение запоздалого испуга и усталости.
Все, сегодня она точно не уснет… А ей еще выходить в ночную стражу.

Глава 14. ЦАРСКИЙ БЕРЕГ

Утро было на редкость теплым.
Последние клочья тумана рассеивались под легким ветерком. День обещал быть солнечным и жарким. Уже немного таких дней осталось — осень шла к середине. Скоро начнутся холодные дожди, а потом по утрам лужи начнет покрывать тонкий ледок. Глядишь, и снег выпадет.
Раненые из числа старых опытных воинов говорили, что хуже нет, чем зимняя осада: холодно, топить нечем, даже горячего поесть — и то проблема…
Орланда улыбнулась.
До зимы осада не продлится — должно же это безобразие закончиться?!
Сегодня она была свободна целый день.
Работы в их импровизированном госпитале меньше не стало, просто брат Нуфнуф, их главный лекарь, еще вчера днем освободил ее на два дня, сказав, что даже она должна когда-нибудь отдохнуть, и ему совсем не хочется, чтобы его лучшая помощница померла от усталости.
Вчера она спала почти весь день, а вот сегодня решила погулять по городу, который толком и не видела. Повидаться бы с сестрой, но Орландина почти все время проводит в казармах и никто со службы ее не отпустит.
И, вспомнив кое-что, решила зачем-то заглянуть на Царский Берег.
Даже дорогу спрашивать не пришлось: в госпитале кто-то из попавших туда бедняг, вспоминая прошлое житье-бытье, вспоминал, что дом его стоял «Позади старого храма Танит, аккурат за сто шагов до спуска к Царскому Берегу».
А старый храм Танит девушка знала — именно его служительницы занимались погребением тех, кто покинул сей мир, и, само собой, в госпитале они были нередкими гостями.
И вот она тут.
Вообще-то ей виделось, что Царский Берег должен быть какой-нибудь шикарной набережной, вымощенной резным камнем, с роскошными мраморными портиками и колоннадами…
А это было самое обычное побережье, безлюдное и поросшее травой и деревцами, где море разбивало волны о галечный пляж.
Разве что на обрыве то тут, то там стояли странные статуи, на вид очень древние. Древнее тех, что «украшали» набережную. И, как на вкус Орланды, весьма и весьма уродливые.
Она присела на выброшенное зимними штормами бревно. Отсюда неплохо было видно почти всю гавань и порт.
Десятки запертых смутой кораблей сонно покачивались у причалов.
На дальних пирсах поблескивали доспехи — стража тщательно охраняла побережье на тот случай, если пираты вздумают высадить десант. Разноцветные паруса рыбачьих баркасов маячили недалеко от берега — в бухте рыбаки могли выходить на промысел, не опасаясь морских разбойников.
Несмотря на это, рыба на базарах дико вздорожала, как и мясо. Хотя еды пока хватало. Но ходили упорные слухи, что в городе осталось муки лишь на пять дней.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, послушница решила получше рассмотреть статуи — те ли они самые, что она видела во сне?
Поднялась по древней лестнице к идолам.

Ряд начинался забавной скульптурой. Оседлав здоровенного морского конька, куда-то мчался, вытянув руку, еще молодой и совершенно голый человек, чьи волосы были собраны в хвост на затылке.
В руке он сжимал боевой молот или топор — теперь уже не разобрать.
— Это Ноденс, старший сын Хозяина Бездны, — послышалось у нее за спиной. — Мой прародитель… Да и половины Тартесса, наверное.
Повернувшись, Орланда увидела того самого мальчишку, которому помогала ловить странную кошку с крыльями. На нем была тога из тонкого полотна и золотая гривна на шее.
— Это хорошо, что ты пришла. Мне ведь и поговорить не с кем.
Орланда вежливо поздоровалась с представителем тартесской знати.
— Ты тут один гуляешь? — осведомилась она.
— Почти… Вот, кстати, и мой…
Позади послышался тяжелый топот.
— Ясный пан, почему вы прячетесь? — сипло проревел чей-то голос. — Зачем пану так шутить? О! Бей меня Перкунас своими молниями! — оторопело вытаращился на нее преклонных лет мужчина с седыми вислыми усами, облаченный в позолоченную церемониальную кирасу и малиновые шаровары. — Цоб мне больше не увидеть своего маетка! Панна шпионка!
Орланда узнала в разряженном стражнике леха, мечтавшего разоблачить заговор.
Вот незадача, теперь еще выкручиваться придется.
— Ты ее знаешь, Будрис? — недоуменно взирал на своего охранника парнишка. — Но… как…
— Так есть! — пригладил усы воин и многозначительно подмигнул девушке. — Мы с паненкой… — начал было он, но, уловив умоляющий жест, который ему сделала Орланда за спиной юноши, смешался.
— Что? — теребил его Кар. — Будрис, объясни. Вы что, раньше встречались? Орланда, может, ты растолкуешь?
— Орланда? — пробормотал Будря и принялся чесать затылок. — Как то есть Орланда? Панна шпион… э-э-э… пенкна паненка мувила, цо мае имя Орландина!
— Все в порядке, — пояснила растерянно хлопающему глазами мальчику послушница. — У меня есть сестра, на меня очень похожая…
— Сестра?! — Достопочтенный лех, похоже, был окончательно убит. — О, проше простить, ясный крулю, я испугался есть.
И тут Орланда оторопела. «Круль»?! И в один миг поняла, с кем разговаривает.
Все сложилось.
Собственный зверинец у мальчишки, одно имя с местным малолетним царем, погибшие родители… Царский Берег, в конце концов!
— Прошу простить меня, ваше величество, — низко склонилась Орланда. — Я не узнала вас.
— Не зови меня «вашим величеством»! — попросил чуть улыбнувшийся Кар. — По-дурацки звучит. Даже августа так не часто зовут.
— Ну хорошо, государь…
— И так не нужно. — И добавил вдруг печально и с обидой: — Надоело!
— Пан круль не может говорить с простолюдинкой просто так, — встрял оправившийся Будря. — Этикет!..
— Зато пан круль может приказать тебе, Будрис, немножко помолчать! — ледяным тоном распорядился Кар XXX. — И не называть меня паном крулем хотя бы сегодня!
— Воля паньска, — тяжело вздохнул лех. — Ясный пан круль сделал Будрю центурионом за просто так! Если пан круль мувит, цоб его не звали крулем, то пан Будря не будет звать круля крулем, а царя — царем, хотя то есть истинная правда.
И тут Кар звонко рассмеялся.
И Орланда засмеялась вслед за ним.
И печальный пан Будря тоже поддержал их. Может, даже просто потому, что неприлично не смеяться подданному, если смешно царю.
Тут из ее котомки выбрался сонный и недовольный Ваал.
— О, знов той ваш пасюк! — отшатнулся Будря.
— Это кусик, — поправила Орланда.
— Да, знаю, — поддержал ее Кар. — Когда-то они были священными зверьми в стране My, что лежит по ту сторону Заморских Королевств. Эти зверьки очень умные и добрые.
Вытащив из кармана белый ванильный сухарь, он протянул его Ваалу, и тот, умилительно взяв его двумя лапками, принялся обгладывать.
Они принялись обходить строй идолов.
— Эти статуи стояли тут с самого основания Тартесса атлантами. Говорят, пока они целы, то городу ничего не угрожает, но если с ними что-то случится, Хозяин Морей нашлет на нас своих слуг.
— Хозяин? — насмешливо прищурилась Орланда. — Это Посейдон, что ли? А, припоминаю. — И как истинная христианка пошутила: — Такой большой голый мужчина с трезубцем на главной площади.
— Это сейчас его зовут так, — вполне серьезно ответил мальчик. — А настоящее его имя — Хоренна. Было еще тайное имя, но его знали только жрецы, а теперь и они забыли. И он вовсе не мужик с трезубцем.
— А кто? — девушка не могла сдержать улыбки. — Неужели женщина?
— Нет, женщина с трезубцем — это Мать Тартесса, наша прародительница, — столь же серьезно ответил Кар, простодушно не заметивший в ее словах издевки. — А как выглядит Хоренна, никто не знает. Лишь старые надписи говорят, что он не человек.
Послушница промолчала, про себя посочувствовав Кару. С ее точки зрения, не имело значения, как выглядят несуществующие боги, а вот язычники, бывает, целыми днями спорят, кто там произошел от Венеры, а кто от Дианы!
— Орланда, взгляни! — позвал Кар. — Видишь, там, на дне?!
Она посмотрела.
Лучи восходящего солнца проникали в синеватую толщу воды, и на дне ясно виделись руины. Среди развалин возвышались непонятные статуи, окруженные настоящим лесом водорослей. Мелкие стайки рыбок серебристо мелькали, проносясь по прямым, как стрелы, улицам погрузившегося в воды города.
— Это Нижний Город старого Тартесса. Когда-то здесь селились богатейшие люди царства, самые важные жрецы и сановники. А теперь можно взять лодку и поплавать над останками их жилищ. Тут были мраморные дворцы и фонтаны с садами, и дети чужеземных правителей почитали за честь прислуживать на пирах здешних хозяев…
Из книг Орланда знала, что иногда при землетрясениях приморские города могут оказаться под водой. Но Кар развеял ее заблуждения.
— Он начал погружаться под воду больше двух тысяч лет назад, а последние жители ушли из затопленных домов при царе Маносе, когда наше войско было разбито ахайцами под Троей. А вот там стоял Летний дворец. — Его изящная ладошка указала туда, где сквозь синюю толщу моря проглядывали какие-то силуэты. — В нем была тысяча комнат, а в главном зале потолок был из чистейшего лазурита, на который днем подвешивали золотой диск, изображавший солнце, а ночью — серебряный, изображавший Селену… Когда нас завоевал Карфаген, башни Нижнего Города еще торчали из воды во время отлива… — И добавил: — Тогда вот этот берег был выше втрое, а стена оканчивалась у Совиного мыса…

* * *

— Нет, все-таки надо было использовать тот волшебный порошок, что хозяин привез из Чжунго!
Маленький плешивый ахаец недовольно похлопал по свежеструганной станине.
Катапульты, баллисты, онагры… Все это хлам в сравнении с тем, что даст нам этот порошок! Нет, при всем моем уважении к господину, ему бы лучше не влезать в мелочи, а лишь поставить задачу, предоставив толковым людям полную свободу действий…
— Ты, Стратопедавт, не умничай тут. — Синеглазый гигант в мешковатой атлантской тунике (шла она ему, как слону шляпа) нахмурился.
Тут, на пустынном берегу, за свеженасыпанным валом, в каких-то трех сотнях метрах от угловой башни Тартесса, возвышалось замысловатое сооружение.
С первого взгляда его можно было принять за обычную метательную машину. Но уже со второго даже обычный солдат понял бы, что это отнюдь не простая машина.
Поодаль толпилось с полдесятка немолодых уже усталых людей в одеждах ремесленников. Именно они всю ночь собирали страшилище из заранее заготовленных и привезенных на верблюдах частей.
А у самой машины расположились двое — маленький тощий и немолодой грек и вышеупомянутый здоровяк, в котором Орландина опознала бы старшего телохранителя Артория.
— Ты забыл, — продолжил телохранитель, — что хозяин вытащил тебя из александрийской сточной канавы, куда тебя вышвырнули из гимназии? А за что вышвырнули — запамятовал?
Стратопедавт вздохнул. Его действительно вытащили из канавы. Причем в самом буквальном смысле. Но не идти же на поводу у этого дикаря!
— Эти тупицы из Академии не смогли оценить моих идей! — гордо бросил он.
— Врешь, — беззлобно рыкнул исполин. —Тебя прогнали из гимназии за то, что ты таскал деньги из школьной казны. Нет, дело вообще-то хорошее. Я сам был вором…
— Золото нужно было мне для опытов! — возмущенно фыркнул мозгляк. — Впрочем, тебе этого не понять, Горро!
— Ладно, ладно… Только вот не надо думать, что ты умнее хозяина. Потому что если ему все это не понравится, то я дам тебе такого пинка, что ты полетишь отсюда аж до той канавы, откуда он по доброте своей тебя выволок. Или господин вообще скормит тебя той зверушке, которая нас сюда привезла…
Видимо, упоминание о «зверушке» всерьез задело ахайца.
— Ну, моя голова слишком ценная для этого… — буркнул механик.
— Твоя голова стоит ровно столько, сколько ты приносишь пользы хозяину, — отрезал кимр. — Кстати, эта твоя хреновина готова? — грубовато справился он. — Сюда уже наш королек прется посмотреть на твои деревяшки.
И действительно, в их сторону двигалась блестящая процессия (блестящая в самом прямом смысле — от сверкания золота и драгоценностей на утреннем солнце невольно щурились глаза).
В окружении дюжины солдат в золоченых доспехах (вызвавших у Горро презрительную усмешку) и придворных, путающихся в длинных парчовых одеяниях, двигалась пара богатых носилок. Тащили носилки полуголые слуги вовсе не богатырского вида, но при этом увешанные украшениями. То были дети тартесской знати и богатых купцов — Аргантоний полагал, что пользоваться услугами рабов и простолюдинов ниже его, потомка древних богов, достоинства.
Ахаец засуетился, прикрикнул на ремесленников.
Горро был невозмутим.
На местного царя ему было откровенно плевать: у себя в горах он и своих-то вождей в грош не ставил. А волнение механика его только позабавило.
С его точки зрения, Стратопедавт был немногим лучше колдуна. А по мнению кимра, лучший колдун — мертвый колдун. Правда, было одно исключение…
Но пославший его, собственно говоря, колдуном не был. Он, может быть, и человеком был от силы наполовину.
Вот паланкины приблизились и остановились. Задыхающиеся носильщики осторожно поставили их на песок, и занавеси отдернулись.
Из первого выбрался худой высокий человек, еще не старый, с длинными усами и жиденькой длинной (до пояса) бороденкой на вытянутом породистом лице, выкрашенной в зеленый цвет, что на фоне его пурпурного одеяния смотрелось весьма забавно. Со стороны он напоминал большую важную крысу — этакого крысиного министра.
Из второго паланкина вылезла молодая полненькая женщина в парчовом платье, впрочем, больше открывающем, чем прикрывающем тело, в безумно дорогой диадеме с вендийскими бериллами и алмазами на крашеных белых волосах и с выражением той очаровательной глупости на личике и в черных глазах, что почему-то привлекает мужчин.
Это была Магдалина Приск из Гадира, одна из самых дорогих куртизанок на всем Иберийском полуострове и нынешняя фаворитка новоявленного царя.
Поговаривали, что именно она станет царицей, ибо Аргантоний полгода назад как раз развелся с третьей женой, отчаявшись получить наследника.
Видать, боги были неблагосклонны к своим земным потомкам. Из обширной и древней династии, из которой вышло ни много ни мало — четыре августы, осталось лишь два человека: сам Аргантоний и его племянник, с которым дядя небезуспешно воевал.
При приближении «царя» все присутствующие поклонились. Ремесленники — до земли, Стратопедавт — в пояс, Горро же просто нагнул голову.
— Ну что, слуга? — Всех подчиненных Аргантоний имел привычку называть просто и ясно — слугами. — Мой дг'уг г'екомендовал тебя как знатока осадных орудий. Я хочу посмотг'еть, так ли твоя машина хог'оша, как ты обещал? Давай, показывай!
— Хорошо, ваше величество, — еще раз поклонился Стратопедавт. — Построенная мной машина превосходит даже скорострельный аллеманский полибол. Настолько, насколько вышеупомянутый превосходит обычную катапульту или баллисту. Все дело в том, что я применил совсем новый принцип, согласующийся с волей премудрых богов, устроивших мир. У прежних машин снаряды метались, в сущности, как стрелы из обычного лука — с помощью дерева и жильной тетивы. Ну, в лучшем случае делался железный лук… Я же пошел по другому пути. — Его рука ткнула в проглядывающую между рычагами и тягами, свернутую в спираль синеватую полосу стали. — Как известно, спираль воплощает в себе божественный принцип стремления к единству и совершенству. Не зря в форме спирали вашими почтенными предками, ваше величество, воздвигнуты лабиринты во всех частях света…
Вздохнув. Магдалина демонстративно отвернулась от мастера и принялась без стеснения разглядывать Горро.
— Вот эта пружина из превосходной толедской стали, — заторопился Стратопедавт. — Лучше было бы взять вендийскую или, на худой конец, персидскую, но они дорого стоят… Так вот, эта пружина сжимается вот этими рычагами и фиксируется вот этим крючочком. Как известно, сила упругости равна…
— Короче, Архимед… — капризно надув губки, изрекла Магдалина, рассматривая то длинные рычаги, явно вызывавшие в ней какие-то мысли, то могучую фигуру стража.
— Повинуюсь госпоже! Одним словом, при весе в сто куявских пудов она мечет снаряды в пять пудов каждый на две тысячи шагов.
— Две тысячи?! Что ты говог'ишь, слуга?! — восхитился Аргантоний. — Так далеко?!
— Ну, — скромно потупился ахаец, — дело тут не только в катапульте, но и в снарядах. Обычные баллисты заряжаются кое-как обтесанными камнями, в лучшем случае глиняными ядрами. Моя же…
Он сдернул чехол, и взорам собравшихся предстал штабель из пары дюжин вытянутых продолговатых снарядов, чьи корпуса в рост человека напоминали амфоры. Другие были толщиной в руку и отлиты из темно-серого металла..
Были тут и еще более странные боеприпасы — картонные (из старых папирусов), оплетенные просмоленным шпагатом.
— Вот, прошу. — Стратопедавт протянул к ним обе руки. — Как вы видите, они вытянуты и имеют на конце оперение, подобное тому, что на стреле. И поэтому летят куда дальше.
— Да, да, г'азумеется, — с важным видом кивнул Аргантоний.
Магдалина молча разглядывала изделия, томно приоткрыв свой ротик. Судя по выражению лица, вытянутые продолговатые тела смертоносных штук вызывали у нее какие-то свои, далекие от войны мысли.
— Вот эти, — жест в сторону серых, — отлиты из свинца. Он вообще дешев, а в ваших землях, ваше величество, где так много серебряных рудников, этот металл вообще почти ничего не стоит. Эти стрелы летят дальше всего — две тысячи пятьсот шагов… Почти, — уточнил он.
— Пг'екг'асно! — пришел в восторг царь.
— Это простые стрелы, правда, из обожженной глины — в любой гончарной мастерской сделают хоть тысячу в день. — А вот эти, — указал ахаец на пук железных стрел меньшего размера, — заряжаются по два десятка сразу…
— А бумажные? — заинтересовался Аргантоний.
— Это, ваше величество, особые снаряды, — пояснил мастер. — Внутри они набиты обычными стрелами для арбалетов. Если поджечь эту веревку (она пропитана смолой и серой), то в своей высшей точке полета снаряд рассыплется, и на головы ваших врагов упадет целая туча стрел!
— Пг'евосходно! — Претендент на престол был искренне восхищен.
— Ну, а здесь, — Стратопедавт любовно погладил толстый снаряд с деревянным хвостом, — мое последнее изобретение. Он тоже пустотелый, но его начиняют не стрелами, а «диким огнем». Вот, изволите видеть, через это отверстие.
Его палец с обгрызенным ногтем ткнул в смоляную печать с трезубцем — гербом Тартесса, из которой торчал кончик фитиля.
— Перед выстрелом вот этот фитиль поджигают, и когда смола тает, содержимое начинает стекать вниз. Да, конечно, зажигательные снаряды придуманы уже давно, но много ли с них было проку? Ну, подожжет он пару домов от силы. А после каждого выстрела вот таким вот будет оставаться самый настоящий огненный след…
В эти минуты Стратопедавт был по-настоящему счастлив.
Еще бы! Сколько месяцев и лет он обивал пороги военного министерства в Александрии! Сколько раз пытался втолковать заседающим там старым дуракам, насколько его изобретения будут полезны Империи! С каким презрением эти трибуны и легаты, у которых мозгов меньше, чем у их лошадей, смотрели на него. Как же, жалкий учителишка, ни разу не бравший в руки меча, смеет их учить! А находились и такие, которые даже называли его изобретения «бесчестными и жестокими, недостойными честного имени оружия»!
Ну, ничего. Нашелся, слава богам, человек, который понял его и оценил! Он, Стратопедавт, еще покажет всем, кто чего стоит!
Аргантоний, однако, слегка нахмурился:
— Так ты говог'ишь, слуга, он зажигательный? Но г'азумно ли будет поджигать г'ог'од, который принадлежит мне?
— О, ваше величество! — Стратопедавт забеспокоился: чего доброго, этот недоделанный монарх еще не разрешит провести испытания его изобретения. — Один-два снаряда не причинят большого вреда, — торопливо изрек ахаец. — Тем более если выбрать целью какой-нибудь нищий квартал. Но за то это до смерти напугает бунтовщиков и заставит немедля покориться вашему величеству!
— Ну, если ты так думаешь… Да, мой дг'уг Аг'тог'ий не ошибся, пг'исылая тебя. Твоя машина пг'осто чудо…
— Этого мало. — Стратопедавт развернул на песке большой лист папируса. — Вот, полюбуйтесь, ваше величество. Это, изволите видеть, план вашей столицы, удерживаемой узурпаторами, прикрывающимися именем вашего племянника. Что мы делаем? Вот этим циркулем мы измеряем расстояние по карте и устанавливаем на прицеле катапульты те же цифры, что и вот тут, на шкале циркуля. Вот, ваше величество, и все — можно стрелять. Я специально построил эту машину именно тут, — он ткнул пальцем в карту. — Здесь самое узкое место города, и наша «Большая Мессалина» (это я так ее назвал, ваше величество) будет простреливать его насквозь.
— А с моим двог'цом, надеюсь, ничего не случится? — спросил Аргантоний.
— О, что вы, государь, — махнул рукой изобретатель. — Самое большее — сгорит пара улиц в этом, как его… Черепичном квартале, — сверился он с планом. — Зато подумайте, как напугаются купцы при мысли, что один такой снаряд попадет в их склады!
— Ну, если так, то пг'иступай, — наконец выдал решение монарх.
Суетясь, как обезьяна, хитрый грек подкручивал рукояти и колеса, двигал рычаги, затем поднялся по лесенке наверх катапульты и взгромоздился на рукоять одного из рычагов.
Тот неторопливо пошел вниз. И одновременно с ним медленно пополз назад метательный брус.
Так продолжалось с минуту, но вот катапульта пришла в боевое состояние.
Повинуясь командам ахайца, четверо мастеровых вынули из штабеля первую стрелу свинцовую— и положили на направляющие.
— Вот, изволите видеть, все готово, — известил Стратопедавт, спрыгивая наземь. — Вы можете соблаговолить, если вам угодно, самолично сделать выстрел из этой чудесной катапульты по своим врагам. Это совсем легко — только нажать вот сюда, — рука его ткнула в небольшую бимбочку сбоку на станине.
— Да, моему величеству угодно, — выпятил грудь Аргантоний. — Ца'гь должен начинать битву.
И, аккуратно протерев платочком гашетку (батистовая тряпица была тут же выброшена прочь), коснулся своим длинным пальцем полированного дерева.
Внутри машины что-то щелкнуло, а затем гигантским кнутом ударила распрямившаяся пружина, отчего царек испуганно присел.
В следующую секунду послышался стремительно удаляющийся свист, переходящий в жуткое завывание.
Ничего не понявшая Магдалина завизжала, едва не заглушив странный вой.
— Что это такое?! — в гневе покраснел Аргантоний. — Что происходит, негодный слуга?! — от страха и злости он вмиг забыл свое утонченное грассирование. — Какого Нергала, Хоренна тебя задери?!
— О, ваше величество, прошу меня простить! Сущая мелочь: я забыл сказать, что к моим стрелам приделаны особые свистки, производящее вот эти звуки, которые вызовут у врагов страх и трепет, а ночью еще и не дадут им спать…
— Понятно, — кивнул успокоенный претендент на престол.
Магдалина, тоже успокоившаяся, тем не менее бросала на Стратопедавта полные злости взгляды. Впрочем, она быстро утешилась, принявшись разглядывать стоящего со сложенными на груди руками Горро. Зрелище могучего мужчины, возвышающегося над окружающими, как дуб над хилой осиновой рощицей, было для нее куда приятнее всяких дурацких машин и их противных изобретателей.
— Ваше величество велит продолжить? — справился меж тем мастер, уверившийся, что гроза миновала.
— Велю, конечно…
— Давайте! — скомандовал ахаец мастеровым, и те потащили к катапульте другой снаряд, на этот раз из обычной глины.
Пыхтя и отдуваясь, взвели они пружину. При этом только со второй попытки, вызвав недовольную гримасу Аргантония и ухмылку Горро.
И вновь снаряд, завывая, унесся к невидимой цели.
Глядя на потуги мастеров, уронивших очередной снаряд (кто-то из них вскрикнул, когда тяжелая глиняная корчага рухнула ему на ногу), Горро вдруг решительно сорвал с себя тунику, отодвинул оторопевших тартесситов, легко, как жених невесту, подхватил на руки пятипудовый зажигательный снаряд, зарядил катапульту и несколькими сильными рывками взвел пружину.
У Стратопедавта, лучше прочих знавшего, каким весом обладает его детище, буквально полезли на лоб глаза. Только сейчас он понял, что телохранитель Артория и в самом деле был нечеловечески силен.

* * *

Они прогуливались по этой своеобразной «аллее статуй», не очень сильно изменившейся с тех пор, как девушка видела ее во сне. Разве что теперь это были старые, изъеденные временем идолы, иные похожие на людей, другие — на зверей, одни — с двумя парами рук, иные — с двумя головами.
Языческая прелесть, одним словом.
Другое занимало и волновало ее.
Сейчас ведь, как-никак, война, а наследник престола разгуливает по осажденному городу почти без охраны. Вернее, совсем без охраны, потому что у Орланды создалось такое впечатление, что отбиться пан Будря смог бы разве что от кусика. Аргантонию достаточно было бы послать трех-четырех убийц с кинжалами или хотя бы одного арбалетчика…
Орланда сама испугалась этих мыслей.
— Знаю, о чем ты думаешь, — вдруг заявил Кар. — Не станет он меня убивать. У него наследника нет и, похоже, не будет. А по нашим законам, если династия прекращается, то последнего в роду, на ком обрывается династия, приносят в жертву Посейдону, и выбирают новую. Так что дядя будет ждать, пока у меня дети появятся… — И добавил: — Я вот думаю, может, и правду говорят те, кто против меня пошел? Пусть бы дядя Аргантоний с самого начала правил. Он взрослый, хитрый, хотя и дурак, друзья у него в Александрии. Может, и лучше было бы так?
Эта недетская серьезность заставила сердце Орланды сжаться. Ей еще больше стало жаль этого хрупкого подростка, которому, если вдуматься, ненамного лучше, чем им с сестрой. А потом решила, что, пожалуй, и хуже. У сестры есть она, а у нее, Орланды, — Ласка.
А у Кара только вот этот немолодой телохранитель, который, кажется, глуп как попугай. Или даже глупее, раз не понимает, что если Кар и представляет какую-то ценность, то он со своим новоиспеченным званием вполне может угодит на плаху.
Кар вернул ей кусика.
— Я бы тебе хоть сейчас дал титул «царского друга», — вдруг сказал он. — Хоть поговорить было бы с кем. Только вот боюсь, что тебе же хуже будет: моим друзьям скоро будет небезопасно тут жить…
Тонкий переливчатый свист донесся откуда-то сверху, оборвав на полуслове беседу. Принц встревоженно завертел головой.
Свист нарастал с каждым мигом, а потом что-то, Орланда успела разглядеть нечто длинное и стремительное, пронеслось прямо над их головами и рухнуло в море, подняв столб воды.
— Что это было?! — растерянно воскликнул Кар.
А с неба уже вновь неслось свистящее завывание, словно подавал голос какой-нибудь крылатый демон. А потом лежащий впереди валун внезапно взорвался тучей осколков, и прямо под ноги оторопевшим людям упало здоровенное изогнутое железное копье с расплющенным острием.
— Колдовство! — завопил пан Будря. — Чернокнижие! Не можно так далеко стрелять.
И вторя ему, испуганно заверещал кусик.
А потом стало не до рассуждений.
Шагах в двадцати от них упал здоровенный кувшин с приделанной сзади деревяшкой, и на песке расцвел огненный цветок. Стало почти нестерпимо жарко.
— Бежим!! — не своим голосом завопила Орланда, хватая Кара за руку.
Но далеко убежать не удалось.
Принц споткнулся и рухнул на камни, увлекая за собой девушку.
Рядом упал Будря, видать, решивший последовать примеру подопечного.
И вовремя — прямо над их головами пронеслась очередная исполинская стрела.
Другая ударила в спину грубо вырубленной из базальта сирены, держащей на руках человеческого младенца, отчего статуя разлетелась на куски, разбившись, видно, по старым трещинам, за десятки веков испещрившим ее тело. Еще один удар — керамический снаряд снес голову длиннобородому старцу, восседающему верхом на крокодиле. От сотрясений у крокодила обломились хвост и передняя лапа.
— Что они делают!! — голосил Кар, порываясь вскочить.
Орланда с трудом его удержала.
— Что они делают, безумцы?! Как они могут сюда стрелять?!

* * *

— И-э-э-эх!!! Трепещите, червяки! — ревел Горро, забрасывая в гнездо очередной снаряд.
— И-и-иах!! — В несколько движений он взвел пружину.
«Хрясь!» — удар кулака по гашетке.
«Вззю-у-у-у-у!!!» — керамическая стрела проносилась над Тартессом, заставляя горожан в страхе возносить молитвы богам.
Аргантоний только что не с умилением взирал на беснующегося дикаря. Магдалина подпрыгивала и хлопала в ладоши, созерцая его бронзовый торс с мышцами толщиной в канат, чресла, прикрытые одной набедренной повязкой.
А Стратопедавт, не обращая внимания ни на того, ни на другого, ни на третью, наблюдал за движением рычагов своего детища, да еще, если это было нужно, ловко подносил огонь к фитилям.
Когда десятый по счету снаряд пролетел половину пути, горящий фитиль расплавил смоляную пробку, и из отверстия потекла черная жижа. Остаток шнура подпалил ее, и вот уже исходящие черной копотью огненные капли падают вниз, на домики высыпавших наружу тартесских обывателей и на их головы.
И там, где падала каждая подобная капля, возникал маленький очаг пожара.
Загорались соломенные и камышовые кровли бедняцких хижин и развешанные на просушку сети. Жидкое пламя просачивалось сквозь щели в черепице, и отлично высушенные балки старого дерева тут же занимались веселыми язычками. Свечкой вспыхивало сено в амбарах, да и сами амбары.
В охваченных огнем хлевах ревела обезумевшая от боли и страха скотина.
А небо над городом уже рассекал второй такой снаряд. И за ним тоже оставался огненный след. А потом полетел третий…
— Недуг'но. — Аргантоний многозначительно поднял указательный палец вверх.
Взор его был устремлен на поднимающиеся в небо черные клубы дыма.
— Пожалуй, хватит с огнем. Попг'обуй-ка, пг'иятель, угости их стг'елами.

* * *

Орланде казалось, что это не кончится никогда.
Сначала тяжелые копья, затем огненные снаряды, теперь вот еще это!
Они бестолково метались по берегу, а вокруг них со свистящим шелестом падали арбалетные болты.
Втыкались в песок, со звоном рикошетили от щебенки, высекая искры.
Какой же дьявольской силой их забросили так далеко?
Когда страшный дождь закончился, они все трое, не сговариваясь, в изнеможении опустились на песок. Сил ни на что больше не было.
А черные клубы дыма уже заволакивали безоблачное небо. То и дело над крышами домов, тянувшихся вдоль побережья, вздымались полотнища пламени, на фоне которого жалко суетились человеческие фигурки.
Оттуда доносились вопли сотен и тысяч обезумевших от страха людей.
А потом вновь нарастающий свист заставил их распластаться на земле, отчаянно вжимаясь в твердь.

* * *

Вот наконец последний снаряд ушел в небо.
— Ну что ж. — К Аргантонию вернулась его прежняя важность.
Подозвав одного из носильщиков, он стянул с него толстую золотую цепь с большим изумрудом и царственным жестом надел на тощую шею Стратопедавта, подобострастно поклонившегося.
Горро достался кошель с золотыми монетами, правда, не слишком толстый.
— Сегодня вечег'ом я пг'иглашаю тебя, мастег', на ужин, — изрек царек, благосклонно глядя на ахайца.
— Дорогой, но будет несправедливо, если ты не пригласишь и этого могучего воина, — вдруг вмешалась Магдалина.
— Ты так думаешь, моя пг'елесть? — изумился тартессит. — Ну, если так, то пусть тоже пг'иходит. Итак, сегодня вы оба ужинаете в походном шатг'е моего величества. А после того как моя столица откг'оет мне вог'ота, вы будете почетными гостями на тог'жественном пиг'у.
И, погрузившись в носилки, отбыл.
Изобретатель проводил его взглядом с некоторым сожалением.
Он рассчитывал, что награда будет значительнее. Цепь, конечно, весила немало, но золото было дутым и низкопробным, а изумруд — хотя и большим, но самым дешевым — египетским.
Зато Горро был вполне доволен. На честь, которую оказал ему этот расфуфыренный имперский вельможа, пусть даже местный царек, ему было плевать. Тем более что Империю он презирал до глубины души. В ней не было почти ничего, что на его взгляд заслуживало доброго слова.
Наука и письмо являлись для него никчемной выдумкой. Философы и поэты — кучкой хилых импотентов, которых он мог бы передавить в пять минут голыми руками. Города — грязными клоаками, населенными жалкими людишками. Законы — кандалами, мешающими сильному взять то, что принадлежит ему по праву силы. Войско — побеждающей не благодаря храбрости, а хитрым маневрам и построениям толпой трусов, продающихся за деньги.
Но вот что в Империи было выше всяких похвал, так это женщины! Ни одна кимрская красавица даже близко не могла сравниться с ними в искусстве любви! И, кажется, сегодня вечером он познакомится еще с очередной такой!

* * *

Страшный свист давно прекратился, а они все лежали, недвижно распластавшись. Далеко не сразу после того, как кошмарные снаряды перестали падать вокруг, отважились встать.
Первым поднялся пан Будря.
— Определенно колдовство! — просипел он, выплевывая песок. — Бей меня Перкунас! Мувлю, не можно так далеко стрелять!
Кар начал было торопливо собирать обломки ближайшей статуи в подол тоги, но потом махнул рукой и вновь сел на песок, всхлипывая.
— Что с тобой?! — Орланда вспомнила об обязанностях сестры милосердия. — Ты не ранен?
— Нет, я не ранен… А вот они… — Он полубезумным взглядом указал на разбитые статуи. — Это же наши боги! Понимаешь, они стояли тут всегда! Им тысячи лет… И вот теперь! Ну, зачем он так!
По мнению послушницы, уродливые старые идолы не заслуживали особого сожаления, но она промолчала. Тем паче предстояло решать куда как более насущные вопросы.
Первой мыслью была та, что им немедленно нужно вернуться в город: ей — в госпиталь, где наверняка работы невпроворот, а Кару с Будрей — во дворец.
Но потом она решила, что наверняка в Тартессе сейчас творится такое, что лучше слегка обождать и не соваться в пекло.
Прищурившись, Орланда всматривалась в затягиваемый дымом городской пейзаж, старясь понять, что там происходит.
Половина Черепичного квартала была охвачена огнем, как будто духи подземного пламени вырвались на свободу. Стражники тщетно пытались водворить порядок, загоняя граждан в дома, ударами мечей плашмя и древками пик распихивая мечущиеся толпы, прокладывая дорогу пожарным.
Внезапно что-то переменилось в окружающем мире.
И все трое, даже туповатый и нечуткий пан Будря, для которого центром вселенной было Большое Дупло (при условии, что оно, разумеется, существовало), это почуяли.
Нечто ужасное надвигалось на город со стороны моря.
И никто не знал об этом, за исключением трех человек на Царском Берегу: мальчика, юной девушки и хвастливого и трусоватого воина.
Первой это  услышала Орланда.
Со стороны залива ей послышался мерный шум, издаваемый сотнями и тысячами ног и трущихся панцирей, словно под водой шествовала огромная армия, готовая ударить по городу.
Затем все еще растерянная Орланда, а вслед за нею и Кар с Будрей увидели над замутившейся прибрежной водой сотни и сотни бурунчиков. Как будто ровные шеренги войска подводного императора в островерхих куявских шлемах наступали на берег, чтобы покарать возмутивших покой моря сухопутных человечишек.
А еще через считаные мгновения на берег полезли совершенно жуткие существа. То были огромные, футов десять каждый — синие и оранжевые членистоногие существа с большими длинными клешнями, в шипастых панцирях и с грозно поднятыми хвостами (они-то и показались Орланде навершиями шлемов).
Щелкая клешнями и треща сочленениями панцирей, они по-хозяйски маршировали по галечному пляжу.
Кар мелко задрожал и, побелев, покачнулся.
— Все… — отчаянно прошептал он. — Наши боги карают нас… Договор разорван и хранители разбиты…
Почувствовав себя вдруг взрослой и очень храброй, Орланда вцепилась ему в плечо.
— Не трусь, ты же царь! А это всего лишь животные, твари… божьи…
Последнее она уточнила, надо сказать, не без колебаний.
Орланда действительно почти не испугалась. Создания эти она узнала.
Хотя, слава всем святым, прежде она их живьем не встречала, но в книгах, посвященных жителям морей, их нередко упоминали. То были ракоскорпионы — редкостные создания, обитающие на глубине и питающиеся падалью. По словам некоторых языческих мудрецов — очень древние существа, жившие в морях задолго до появления человека.
Несмотря на твердый толстый панцирь и жало с изрядным запасом яда, для людей почти не опасные — в основном потому, что не любили покидать глубокие прохладные воды, и не способные долго пребывать на суше, ибо дышали жабрами.
Но эти оказались какими-то «неправильными».
Аккуратными рядами наползали на берег и замирали, чего-то ожидая. И было их очень и очень много, уже вся кромка Царского Берега была покрыта шуршащим ковром, ощетинившимся жалами и клешнями.
— Орланда, уходи, — попросил Кар, повернув к ней белое, как мука, лицо.
Бескровные губы еле шевелились.
— Это слуги Хоренны… Им нужен я, а ты даже не тартесситка… Может, они тебя не тронут…. Может…
— Да что с тобой! — встряхнула мальчика послушница, меньше всего думая о его монаршем достоинстве. — Подумаешь, морские тараканы! — выкрикнула она первое, что пришло в голову. И поперхнулась.
Саженях в ста от берега всплыла здоровенная каракатица — размером с два рыбачьих баркаса. Да какая — пурпурная! Хотя по установленному Господом порядку каракатице положено быть буровато-зеленой.
На миг девушка даже подумала, что это сам кракен, но тут же вспомнила, что кракен похож на осьминога и, если верить моряцким байкам, раз в двадцать побольше.
— Орланда, уйди, прошу… — Кар был готов заплакать, но старался держаться изо всех сил. — Это Гончий Пес Хоренны. Цепь Сумерек разбита, Тартессу конец, мы и так слишком долго живем…
И медленно осел наземь, закатив глаза. Видимо, для его нервов все случившееся оказалось слишком сильным испытанием.
Первым ее побуждением было схватить в охапку мальчишку, лишившегося чувств от страха, и утащить прочь. В конце концов, люди найдут управу на каракатицу, даже самую большую!
Но тут головоногая гостья вытянула длинную «руку», увенчанную чем-то вроде когтистых (Иисусе Христе!) пальцев, словно отдавая команду. И заполнившие Царский Берег клешнистые твари зашевелились, защелкали. Ну, точно войско перед атакой.
Одновременно прямо из воды появились сразу несколько дюжин огромных лупоглазых морд. Морские тритоны тоже не остались в стороне от надвигающихся событий.
А позади, в гавани, аккурат вблизи скрытых под водой развалин дворца, возникла и заклубилась какая-то тень — большая и навевающая безотчетную жуть.
И тогда…
Отвернувшись от царя, Орланда вдруг достала из-за пазухи медальон и протянула его в сторону каракатицы.
На устах вертелись слова молитв и экзорцизмов против нечистой силы.
Но сказала она совсем другое.
Сказала мысленно, всеми силами души, обращаясь даже не к этой самой гончей каракатице и уж подавно не к ракоскорпионам.
«Послушай, не знаю кто ты. Но прошу, уйди! Тут и без тебя так плохо, что хуже некуда! Ну что тебе стоит?! Или ты хочешь сыграть на стороне того, кто осквернил то, что сделано было предками Кара во славу тебе?»
И внезапно каракатица подняла вторую «руку», в которой что-то блеснуло, и разума девушки коснулось нечто непонятное. А затем пурпурный моллюск спрятался в свою раковину и скрылся под водой.
Ракоскорпионы, деловито треща, все разом поползли задом обратно в море. И вот уже их и нет, словно и не было. Тритоны тоже сгинули разом. Исчез и темный силуэт. (А может, он ей просто почудился.)
Все заняло от силы пару минут.
И только тут Орланда, еще толком ничего не понявшая, услышала за спиной жалобное кряхтение. Обернувшись, она, как ни была измучена, все же удивилась. Уж больно занятным был цвет лица пана Будри. Оно не покраснело и даже не побелело, а натуральным образом позеленело, приобретя нежный малахитовый оттенок.
— Ох, христианская дева, силой своего Бога прогнавшая морских гадов! Велик твой Бог… Когда вернусь… эк… в Большое… эк… Дупло… Пожертвую ему… эк… лучшего быка! — заикаясь, заявил он.
Девушка увидела, как со стороны порта к Царскому Берегу спешат люди — пара дюжин дворцовых стражников вперемешку с придворными, среди которых выделялся своей синей бородой Эргион.
Повинуясь внезапному побуждению (а своим побуждениям она уже привыкла доверять), Орланда, не оглядываясь и не обращая внимания на квохчущего над Каром леха, быстро, как лань, унеслась прочь с Царского Берега.

Глава 15. БЕГСТВО

Место было выбрано отлично. Из-за изгиба стены их видеть не мог никто. Да еще ведь ночь.
— Кайла, ты чего тут делаешь? — спросила она просто так.
Вроде бы ей заступать в день, но если человеку не дорог сон — с чего бы ей вмешиваться?
— Тебя ищу, Белинда, — спокойно ответила та. И с боков появилось еще двое, в которых прознатчица узнала ближайших подруг местной уголовницы. Механически она отметила то, что трое других перекрыли ей пути отступления.
— Слушай сюда, красавица, — начала Кайла. — Есть разговор.
Она многозначительно щелкнула языком.
Орландина слегка напряглась — в Сераписе обращение «красавица» в определенных кругах было не слишком-то почтительным. Так обращались старые опытные товарки к начинающим проституткам, да еще — лесбиянки друг к другу.
— Задумали мы. обобрать одно богатое место, — что называется, начала она с места в карьер. — Сама понимаешь, войне конец, а воевали мы не на той стороне. Так что не заплатят нам само собой, да и вообще…
— Ну, так валяйте, я что, вам мешаю? — как можно спокойнее произнесла Орландина.
— Не мешаешь, но можешь помочь, — уж чего-чего, а деловитости у этой девки, возраста Орландины, но со злыми змеиными глазами старой бандерши, было не отнять. — Короче. Завтра в ночь ты назначишь мою полусотню в караул к старому храму Астарты. Там жрецы прячут свою казну. А стенка в одном месте в один кирпич. Мы думаем взять сто тысяч солидов. Твоя — доля — две тысячи. Город, конечно, сдадут, но не завтра, а самое большее — послезавтра. Так что мы вполне успеваем сделать дела. Конечно, ты… — умненькая и ехидная улыбка (совсем как у Захеса), — не такая глупая и все понимать должна. Будь ты здешняя, мы бы тебе такого не предложили, но тебе ж вроде все эти наши заморочки до одного места, так? Или ты поклонница Танит Неведомой?
Кайла хохотнула.
— Две тысячи… — машинально прикинула Орландина. Уж что-что, а добычу она считала быстро и безошибочно. Хватит им с сестрой на несколько лет благополучной жизни.
И кто-то внутри нее уже начал уговаривать: нет, не сразу принять предложение, но подумать, подумать головой и все взвесить.
«Две тысячи золотых! Да какое мне дело до всех здешних богов и сокровищниц?! Война дерьмо, и все равно чистеньким не останешься! Легион, обычаи… да я, наверное, уже и не в Легионе. Две тысячи солидов…»
Голос убеждал и доказывал, что она ничего Тартессу не должна, что, в конце концов, ее силком загнали под его знамена, а значит, она имеет полное право получить возмещение.
«Конечно, будь ты здешняя, мы бы тебе такого не предложили, но тебе ж вроде все эти наши заморочки до одного места?» — звучало у нее в голове.
И неожиданно для себя самой Орландина просто сказала:
— Согласна. Но за две с половиной.
— Хорошо, — быстро кивнула Кайла, и трое стоявших за спиной воительниц явно расслабились. — Только не вздумай… Просто подумай о сестре.
И все бандитки исчезли, растворившись во мраке.
Да, хорошая школа. Куда там ей, прознатчице…
И словно что-то ударило ее прямо в сердце.
Сестра!
Эти твари вполне могли взять ее в заложницы.
И, совершив первое в жизни воинское преступление — «оставление службы в военное время», она стремглав ринулась по ночным улицам к госпиталю.
Когда нос к носу столкнулась с Орландой у самого притвора храма Святого, будь он неладен, Анубиса, целую минуту просто держала ее в объятиях.
— Сестра, с тобой все в порядке? — спрашивала Орланда. — Да отпусти ты, сестра, больно! И вообще, я занята.
— Чем это? — радостно улыбаясь, спросила малость успокоившаяся амазонка.
— Как это чем? Да нас переводят в старое святилище Танит. Там теперь будет наш госпиталь. Места уже не хватает, сколько народу побило-пожгло…
(Девушка не стала уж рассказывать, что была свидетельницей происшедшего.)
Словно пелена спала с глаз Орландины.
Она почти согласилась стать сообщницей этих крыс и змеюк! И чуть не убила тем свою сестру! Да перережут они всех, а напоследок пырнут ножом и Орландину, если только сперва не передерутся.
Ведь нет более жестокой твари, чем женщина-бандит. Да что она, «Ночных кошек» не знает?
И прознатчица была готова стать такой же!
Если бы Орланда знала, что творится сейчас в душе сестры, то сказала бы, что та только что преодолела дьявольское искушение.
— Извини, сестра, — бросила амазонка, уже убегая. — Мне тут надо кое с кем поговорить.
Лепреон внимательно выслушал ее короткий рассказ-доклад (она умудрилась высказать все на одном дыхании), помолчал некоторое время, затем вызвал адъютанта и что-то сказал ему вполголоса на местном наречии.
— Жди, — бросил старик. — Ступай в кордегардию и жди.
И она пошла.
Хилиарх вызвал ее уже за полночь.
— Да, все верно, — поведал он ей с порога. — Все как ты сказала. Повязали их всех — две дюжины. Все как ты сказала, — повторил Лепреон. — И кирки, и кинжалы отравленные, и удавки, чтоб без шума. Хорошо подготовились, стервы! Да, а ведь никому в голову не стукнуло, что такие сокровища, почитай, без охраны…
В башню втащили надежно связанную Кайлу Она с ненавистью уставилась на Орландину.
— А я ведь, кажется, знаю, кто ты, — прошипела вдруг. — Ты в Сераписе хороших ребят подставила… Ну. ладно, еще встретимся.
— Это вряд ли, — ухмыльнулся хилиарх. — По закону военного времени тебя полагается вздернуть вместе с сообщницами. Уж это я сделать успею.
Кайлу утащили.
— Вот, — обратился он к девушке с явной симпатией в голосе. — Уж не знаю, какую награду тебе назначат жрецы Танит, но, надеюсь, не продешевят. А не сегодня-завтра твоя служба кончается. Да и моя тоже. В полдень голубь прилетел из Малаки. Сюда едет сам Арторий, коему август поручил разобраться в здешнем династическом споре. Завтра уже будет тут. Война, считай, завершена.
— Как Арторий?! — изумленно вытаращила глаза амазонка. — Он же в Британии! Мы только-только отправили к нему послов. Что ж у него, крылья выросли?!
— То-то и оно, — вздохнул полководец. — Словно из ниоткуда  вынырнул. Как будто специально где-то поблизости околачивался, выжидая удобного момента, чтобы вмешаться в наши дела. — Немного помолчав, Лепреон продолжил: — Про это, кстати, говорят — не один я это заметил… У нас, у тех, кто водит караваны и занимается подобными делами, есть свои способы узнать, что нужно, о человеке. Сама понимаешь, нужно знать, с кем можно иметь дело, с кем нет. Так вот. скажу тебе, не простой он человек, ох не простой! А уж его колдун… этот Мерланиус… Тут вообще иногда непонятно, то ли колдун при Арторий, то ли… он при колдуне. Про него вообще ничего неизвестно. А в последнее время вообще творится непонятно что: такое ощущение, что Арторий вообще слишком часто появляется в нужных  местах. Ему нужных. Часто, а главное — вовремя. То к вам в Серапис заглянет, то сюда, в Тартесс. И где бы ни объявился, там обязательно зачинается смута… Которую Арторий же и усмиряет.
— Ну, в Сераписе как будто спокойно…
— Было… Еще месяц с чем-то назад. Тут нам сообщили — у совета остались еще люди за стенами… Толком никто ничего не знает, но магистрат Сераписа почти в полном составе уличен в торговле «синей пылью». А Арторий тут как тут, словно, и не уезжал! Двадцать человек спустили в эту вашу Гладоморню, чтоб ее подземные боги развалили! А начальника полиции вообще выловили из гавани с перерезанным горлом.
— И что теперь?.. — растерянно пробормотала амазонка.
— А что еще может быть? Временным правителем назначен его дружок Ланселат, а его правой рукой стал младший квестор Газдрубал. То есть теперь он старший квестор. — Хилиарх в сердцах сплюнул. — Тоже мерзавец отменный, как я слышал… Так что скоро предстоит нам торжественная встреча такого важного человека. Будем перед ним во фрунт стоять и честь отдавать! Я, к сожалению, отказаться не смогу, а вот тебе не придется — твою когорту я распущу завтра… Нет, — он взглянул на чуть посветлевшее небо за окном, — уже сегодня после восхода солнца…

Через час Орландина уже тащила ничего не понимающую сестру, вцепившуюся в тюк с барахлом, в сторону Старой Крепости.
Действовала скорее по наитию, нежели по голому расчету. С нечистью иметь дело она не особенно жаждала, но еще меньше ей хотелось общаться с префектом Британским. Чутье подсказывало, что он будет поопаснее самого дьявола, которого так боится Орланда.
Их пропустили беспрепятственно. Точнее, пропускать их было некому: ополчение уже начало разбегаться по домам.
Проскочив пустыми двориками и спустившись по памятной ей лестнице, воительница остановилась, отдышалась. Да, все эти дни ее крепко вымотали.
— Теперь слушай, сестренка, — собралась она с мыслями. — Тут сейчас появятся… Такие страшненькие с зубами, но ты не бойся. — И добавила, может не столько для Орланды, сколько для себя: — Не надо бояться, они хорошие.
Тут только ей пришло в голову: а как вызывать этих самых «хороших»? Неужели вопить во всю глотку: «Эй, вы там, уродцы мохнатые, повелеваю явиться!»
А потом все случилось само собой. Рука ее словно сама поднялась, сжавшись в кулак, и кольцо на руке ожило.
— Эстар-хх-аккори-айотль-шукка! Угграм! Хокк! — выкрикнула она.
На секунду пришло понимание сказанных ею слов, но потом, как ни старалась, она не могла вспомнить, что повелела.
И не успело эхо пущенных слов заглохнуть, отразившись от каменных стен древней постройки, как знакомо уже затрепетала пустота и оттуда выскочили три гаргульи  .
— Ой, чупакабра! — пискнула Орланда, но в обморок не хлопнулась и экзорцизмы читать не начала.
— Значит, так, — пояснила Орландина созданиям. — Нам с сестрой нужно срочно убираться из Тартесса!
— Хорошо, — проскрипела одна из гаргулий, какая именно, девушка не поняла. — Мы уразумели. Пойдем, Дочь Ушедших.
Приглашающе махнула лапкой в сторону еле видимого марева.
И Орландина решительно шагнула туда, таща за собой сестру.

Миг, наполненный ощущением полета во сне, и вот они с Орландой стоят на пожелтевшей траве в зарослях дикой оливы.
Ни гаргулий, ни следов странного тумана не было. Но на грани слуха Орландина ощутила просьбу.
«И скажи ИМ, пусть не трогают Камень Тьмы».
— Ой, сестра, это как же?! — испуганно спросила пришедшая в себя Орланда.
— Очень просто, — не оборачиваясь, изрекла амазонка. — Хорошо иметь друзей.
Прежде чем выбраться из зарослей на свет божий, Орландина осторожно выглянула и чертыхнулась.
Чупакабры, или как их там, перенесли девиц на пару миль от стен Тартесса.
С невысокого холма было хорошо видно уходящее от города войско противника. Видать, Аргантоний уже узнал о прибытии третейского судьи и отправил своих людей устанавливать власть в провинции.
Забрызганные грязью, шли стрелки, укрыв плащами луки и стрелометы. Тяжело громыхая, катились обозы с провизией и крытые повозки со стонущими ранеными. Окруженные тяжелой конницей, двигались медные цистерны с «диким огнем». Перемещались стада отощавшей, как и погонщики, скотины; пьяные иберийцы горячили коней, горделиво скакали нумидийцы в синих плащах и начищенных бронзовых шлемах с серебряными подвесками. Кельты прямо в седле дудели в волынки.
Очередной мятеж заканчивался. Как обычно, ничем.
Правда, несколько тысяч человек об этом уже не узнают, но это как водится.
— Пойдем, сестра, — шмыгая заложенным носом, прохрипела Орланда. — Пойдем, замерзнем же.
Сестры повернули в другую сторону. Через час с небольшим блужданий по зарослям они выбрались на проселок.
Тут ничего не напоминало о войне и смуте. Безлюдный осенний пейзаж и едущий куда-то по своим делам верхом на осле крестьянин в обтрепанной шляпе и ветхих сандалиях.
— Эй, мужик, — перегородила ему дорогу Орландина. — Сколько стоит твоя скотинка?
— Пять солидов, госпожа, — последовал ответ.
Вообще-то сначала его рука рефлекторно дернулась к посоху, но вид меча и доспехов в сочетании со значком опциона подействовал на земледельца умиротворяюще.
Красная цена ослу была пять дисм, но торговаться амазонка была не настроена.
— На тебе два, — в грязь полетели две монеты, — и убирайся.
После того как Орланда с грехом пополам взгромоздилась в седло (Ваал отчего-то никак не хотел ехать верхом на ушастом и битых полчаса пытался выпрыгнуть из своей котомки), воительница молча подхватила ослика под уздцы, и они тронулись в сторону, обратную той, куда уходило войско.

А спустя час после того, как они отправились в путь, в Тартесс въехала блестящая кавалькада. Во главе ее находился высокий длинноусый атлет, а позади на ушастом муле тащился лысый и худой, закутавшийся в леопардовую шкуру субъект с притороченным к седлу длинным посохом. Великий владыка Запада и его приближенный маг…